Старик медленно повернул ко мне голову.

В его лице что-то изменилось. Не радость. Не облегчение. Скорее боль, которую слишком долго держали сухой.

— Госпожа вернулась, — сказал он.

Ратибор раздраженно поправил перчатки.

— Госпожа прибыла для осмотра, не для восстановления владения.

Старик не посмотрел на него.

— Я Евсей, сторож Ладожского дома. Ключи держу, пока дом держит меня. Проходите, госпожа.

Он поклонился мне не как обвиняемой и не как жене Воронца. Как хозяйке.

От этого стало неожиданно трудно дышать.

Я ступила на крыльцо.

Доски под снегом скрипнули. Тело снова отозвалось знакомой болью: здесь прежняя Дарина когда-то бегала в детстве? Плакала после смерти родителей? Возвращалась перед трагедией? Я не знала. Но дом знал ее. И теперь смотрел на меня всеми закрытыми окнами.

Внутри пахло холодным деревом, воском, старой пылью и сухими травами. Центральный холл был широкий, но почти пустой. Со стен сняли часть портретов — остались светлые прямоугольники на темных панелях. Несколько сундуков стояли у лестницы под канцелярскими пломбами. У правой двери висела новая табличка: “Опись имущества. Вход по разрешению”.

Ратибор сразу оживился.

— Начнем с опечатанных сундуков.

— Нет, — сказала я.

Он повернулся.

— Госпожа, порядок осмотра определяет представитель канцелярии.

— Вы наблюдатель. Порядок определен советом: родовые вещи фиксируются при мне. Начнем с родовой комнаты.

— Она может быть заперта.

— Тем более.

Его губы сжались.

Князь Буревой с удовольствием потер руки.

— Я за родовую комнату. Сундуки никуда не убегут. Хотя с канцелярскими пломбами всякое бывает.

Ратибор промолчал, но записал что-то в свою книжицу.

Аскольд стоял чуть позади меня. Не вмешивался. Но его присутствие чувствовали все. Даже Евсей, который явно не любил внешнюю власть, держался с ним осторожно, но без вражды.

— Родовая комната на втором этаже, — сказал старик. — Только дверь с тех пор не открывалась.

— С каких пор? — спросила я.

— С тех пор как госпожа последний раз приезжала одна. Перед маяком.

Я остановилась у лестницы.

— Одна?

Евсей нахмурился.

— Так вы же велели никому за вами не ходить. Даже мне. Только потом вышли бледная, шаль синяя на плечах, и сказали: если спросят — я была в молельной.

Синяя шаль.

Та самая, в которой был спрятан дневник.

— Кто спрашивал? — тихо спросила я.

— Люди Кленецкого приехали через день. Спрашивали, куда ходили, что брали, с кем говорили. Я сказал: в молельной были. Как велели.

Ратибор поднял голову.

— Вы признаете, что дали ложные сведения представителям канцелярии?

Евсей наконец посмотрел на него.

— Я признаю, что выполнил приказ хозяйки дома.

— Даже если он препятствовал дознанию?

Старик усмехнулся без веселья.

— Молодой человек, я пережил трех дознавателей, два пожара и одну зиму без муки. Ваши слова меня не пугают.

Князь Буревой опять хохотнул.

— Заберу его к себе, если Ладожские не оценят.

— Не отдам, — сказала я неожиданно для самой себя.

Евсей посмотрел на меня. На мгновение в его глазах появилось что-то теплое.

Мы поднялись на второй этаж.

Ступени скрипели под ногами. На стенах здесь портреты не сняли, но закрыли серой тканью. Я проходила мимо и чувствовала, как взгляд тянется к одному из них, третьему от поворота. Рука сама поднялась, отодвинула край ткани.

Мужчина лет сорока с темными волосами и такими же серо-зелеными глазами, как у Дарины. Лицо строгое, но не холодное. Под портретом надпись:

Яромир Ладожский.

Отец.

Слово пришло не из разума. Из тела.

Я удержалась за край рамы.

Аскольд тихо спросил:

— Вспомнили?

— Не мое.

— Но больно?

— Да.

Он не сказал “простите”. Правильно. Прощения здесь было не у кого просить.

Евсей стоял рядом, сжимая посох.

— Он хорошим был человеком. Не мягким. Ладожские мягкими не жили. Но справедливым.

— Как он умер? — спросила я.

Старик удивился.

— На озере. Лед ушел раньше срока. Он людей с нижней дороги выводил. Сам не вышел.

Значит, отец прежней Дарины погиб, спасая людей на льду. Север снова забирал Ладожских через холод и долг.

Я опустила ткань.

— Идемте.