Дарине было семь. Отец подарил заколку после первого самостоятельного чтения родовой грамоты. Светозар тогда обиделся, что ему дали только деревянного коня, и вечером спрятал заколку в кухонной муке.

Я видела это как короткую вспышку: смех, белую муку на детских руках, сердитое лицо маленького мальчика.

Светозар.

Живой. Упрямый. Не предатель.

Я сжала заколку.

— Это личная вещь. Не улика.

Ратибор сразу сказал:

— Все найденное в родовой нише подлежит описи.

— Описи — да. Изъятию — нет. Заколка остается при мне.

— Канцелярия может возразить.

Буревой повернулся к нему.

— Канцелярия может написать возражение на отдельном листе и засунуть его в отдельную папку. Заколку у женщины отбирать не будете.

Ратибор побледнел от возмущения, но промолчал.

Я взяла костяную пластину.

На ней были не зарубки. Знаки. Очень старые, почти стертые. Один из них напоминал нижний склад Северного маяка, если смотреть сверху. Второй — крыло Ладожских. Третий — знак воды. Остальные я не понимала.

Аскольд смотрел через мое плечо, но не касался.

— Что это?

— Думаю, указатель.

— Куда?

Пластина нагрелась в пальцах, и на мгновение зарубки проступили синим светом.

Я увидела озеро подо льдом.

Старый ход.

Каменную дверь.

И мальчишеский голос, сорванный от боли:

“Дара, я не бежал. Я видел, кто менял ящики”.

Я резко вдохнула.

— Светозар был здесь после маяка.

Евсей перекрестился по-местному — двумя пальцами по запястью.

— Живой?

— Не знаю. Но он оставил след. Или Дарина спрятала его след.

Я развернула сложенный лист.

Почерк был другим. Не прежней Дарины. Более резкий, крупный, с нажимом.

“Сестра, если ты читаешь, значит, Кленецкий уже добрался до тебя. Я не предатель. Жарин привез синие ящики под красной описью. Смотритель понял поздно. Я видел, как после пожара человек канцелярии вернулся к нижнему складу. Меня увезли не на юг. Ищи там, где отец учил нас слушать лед”.

Ниже было одно слово:

“Ладога”.

Я не сразу поняла, что лист дрожит у меня в руках.

Аскольд прочитал вместе со мной.

Его лицо стало совершенно неподвижным.

— Это письмо Светозара.

— Вы знаете его почерк?

— Видел в деле. Образцы писем, где он якобы просит убежища на юге.

— И?

— Этот почерк похож. Но там он был ровнее.

— Значит, письма с юга могли быть переписаны или составлены по образцу.

— Да.

Ратибор резко сказал:

— Письмо без заверения не имеет силы доказательства.

Я повернулась к нему.

— Зато имеет направление поиска.

— Оно могло быть написано кем угодно.

— Тогда вы не будете возражать против проверки почерка, бумаги, чернил и следов родовой ниши.

Он сжал губы.

— Я только фиксирую процесс.

— Вот и фиксируйте: представитель канцелярии пытается заранее обесценить найденное письмо.

— Это неправда.

— Тогда запишите вашу точную фразу.

Буревой одобрительно хмыкнул.

Аскольд взял у меня письмо только после моего кивка. Прочитал еще раз, медленно, будто каждое слово было не чернилами, а звеном цепи, которую он раньше не видел.

— “Где отец учил нас слушать лед”, — повторил он. — Что это значит?

Евсей ответил раньше меня:

— Старый ладожский спуск к озеру. Господин Яромир детей туда водил. Лед слушать учил, трещины понимать. Не место для чужих. Там под берегом старые ходы. Еще с договорных времен.

— Ходы куда?

— К воде. К нижним кладовым. Может, дальше. Я туда не ходил с тех пор, как спина сдала.

Я посмотрела на костяную пластину.

Ладога.

Не просто озеро. Не просто родовое имя. Место подо льдом, где мог быть спрятан Светозар или доказательства того, что он видел.

Радана коснулась моей руки.

— Сейчас туда идти нельзя.

— Почему?

— Потому что вы только что пережили родовую память, дорога под лед опасна, а в доме есть канцелярский наблюдатель, который очень хочет понять, куда мы смотрим.

Ратибор возмущенно поднял голову.

— Я слышу.

— На это и расчет, — сказала Радана.

Буревой подошел к порогу родовой комнаты.

— Осмотр ниши закончен. Все предметы внесены в опись. Письмо и пластина остаются при госпоже Воронец до возвращения в дом Воронцов под моей личной печатью. Заколка — личная родовая вещь, не изымается.