Ко мне.

Я почувствовала холодный металл кольца в ладони. Свой кабинет. Дождь. Нападение. Потом снова Ладожский дом.

“Ты не украла мое тело”, — сказала она.

И я наконец заплакала.

Не громко. Слезы просто пошли по лицу, пока я стояла перед родовой доской, окруженная людьми, которые видели только мою руку на дереве и свет Ладожской печати.

“Ты ответила на зов”.

Панель щелкнула.

Я отлетела назад, но на этот раз Аскольд поймал меня.

Не удержал в объятиях дольше нужного. Просто не дал удариться о пол и сразу помог сесть на ближайший стул. Но я успела почувствовать жар его рук, запах холодного воздуха и кожи, напряжение в пальцах, которые дрожали совсем немного.

Он был испуган.

Не показывал почти. Но был.

— Дышите, — сказал он.

— Я знаю.

— Сейчас не спорьте.

— Сейчас... не могу.

— Хорошо.

Радана уже была рядом. Проверила зрачки, печать, пульс. Буревой стоял в дверях без улыбки. Ратибор вытянул шею, пытаясь увидеть, что открылось в стене.

— Что она увидела? — спросил канцелярский наблюдатель.

Аскольд даже не повернул головы.

— Запишите: родовая ниша открылась по отклику наследницы.

— Но ее состояние...

— Ее состояние оценивает целительница Берестова, а не вы.

Радана сухо добавила:

— Жива, в сознании, на вопросы отвечать сможет после воды и двух минут без ваших комментариев.

Буревой шагнул к Ратибору и встал так, что тот больше не видел комнату.

— Я засвидетельствую нишу. Вы стойте и дышите в свою книжку.

Я хотела сказать, что уже могу, но Радана сунула мне чашку с водой, и спор пришлось отложить. Вода была холодной, с травяным привкусом. Руки дрожали так сильно, что Аскольд придержал чашку снизу.

Я не отстранилась.

Не потому, что забыла границы. Потому что сейчас его помощь не забирала у меня волю. Просто не давала расплескать воду на платье.

— Что вы видели? — спросил он тихо.

Не при всех. Только для меня.

Я посмотрела на родовую доску, за которой открылась узкая ниша.

— Она позвала меня.

Он понял, о ком я.

— Прежняя Дарина?

— Да.

Сказать вслух это имя по отношению к себе и другой женщине было странно. Но после видения страх отступил. Не исчез полностью, но перестал душить.

Я не украла ее тело.

Она позвала свидетельницу.

Это еще нужно было осознать, пережить, возможно, оплакать. Но самый страшный вопрос получил ответ.

— Она сказала, что уже теряла жизнь, — продолжила я. — Что они резали память, печать и волю. Что она удержала просьбу. Найти Светозара. Не верить приказу. Синий кристалл был в красной партии. Ключ ушел туда, где ложь умеют читать без магии.

Аскольд закрыл глаза на секунду.

— К вам.

— Да.

— Значит, она выбрала вас не случайно.

— Видимо, нет.

— Почему именно вы?

Я криво улыбнулась.

— Потому что в моем мире я умела видеть поддельные документы. И потому что кто-то принес ключ в дело, которым я занималась. Или подстроил, чтобы оно попало ко мне.

— Кто-то из этого мира?

— Не знаю. Но люди, которые пришли меня убить, знали мое имя. И хотели забрать документы.

Аскольд выпрямился.

Взгляд стал таким, каким он смотрел на Северный маяк после синей пыли.

— Значит, Кленецкий мог тянуть руку дальше, чем мы думали.

— Или ключ сам нашел дорогу. Но это уже не просто дело о разводе.

— Оно никогда им не было.

Я посмотрела на него.

Он сказал это спокойно, но в голосе было что-то новое. Вина, да. Но не парализующая. Та, которая заставляет двигаться.

Радана открыла нишу полностью.

Внутри действительно лежали три вещи: костяная пластина, сложенный лист и маленькая заколка с синим камнем. Я знала их до того, как увидела. Родовая память оставила образ слишком четким.

— Ничего не трогать без описи, — сказал Ратибор с порога.

— Поздно спохватились, — буркнул Буревой. — Но мысль правильная.

Милорадов писарь, которого отправили с нами от дома Воронцов, аккуратно записал положение вещей. Потом Буревой вслух описал каждую: пластина длиной в ладонь, материал кость или старый рог, на поверхности семь зарубок; лист сложен вчетверо, внешняя сторона без печати; заколка серебряная, детская, камень синий.

Когда мне разрешили подойти, я сначала взяла не лист, а заколку.

Синий камень оказался не кристаллом маяка. Обычный полудрагоценный, чуть мутный, теплый от моей руки. Тело узнало его сразу.