Родовая комната находилась в конце коридора, за двойной дверью из темного дерева. На ней не было канцелярских пломб. Только старый знак Ладожских, врезанный в древесину: круг, крыло, разрез. Под ним — маленькое пустое гнездо для ключа.

— Ключ у вас? — спросила я у Евсея.

Он достал из-за пазухи связку. На ней были обычные железные ключи, два серебряных и один темный, плоский, похожий на короткую пластину.

— Домовой ключ, — сказал он. — Но без руки крови дверь не откроется.

Ратибор сразу шагнул ближе.

— Осмотр должен быть зафиксирован. Прошу передать ключ мне.

Евсей прижал связку к груди.

— Руки коротки.

— Что вы сказали?

Аскольд сделал один шаг вперед.

— Ключ остается у сторожа до момента открытия. После — вносится в опись.

Ратибор хотел возразить, но князь Буревой хлопнул его по плечу так, что тот едва не согнулся.

— Молодец, Воронец. Учишься говорить как совет, а не как командир.

— Стараюсь не слишком быстро, — сухо ответил Аскольд.

Евсей вставил домовой ключ в гнездо. Дерево тихо щелкнуло, но дверь не открылась.

Все посмотрели на меня.

Радана встала справа.

— Не режьте кожу. Просто приложите запястье к знаку. Если боль станет острой, сразу убирайте руку.

— А если дверь не откроется?

— Значит, дом сомневается.

— Прекрасно.

Я подняла рукав.

Серебряная печать под кожей светилась слабо, ровно. Когда я приблизила руку к двери, знак на дереве ответил тонкой линией света.

Не яркой.

Живой.

Я приложила запястье к кругу.

И дом вдохнул.

Это не было звуком. Скорее изменением давления. Воздух в коридоре стал плотнее, старые стены словно вспомнили, что они не просто дерево и камень, а часть рода.

Перед глазами мелькнули чужие образы.

Девочка в синем платье бежит по этому коридору, прижимая к груди книгу.

Молодой мужчина, Светозар, смеется у лестницы и прячет за спиной яблоко.

Женщина с моим лицом стоит перед этой дверью и шепчет: “Если я не вернусь собой, пусть придет та, кто умеет видеть ложь”.

Я отдернула руку.

Дверь открылась.

А я едва не упала.

Аскольд оказался рядом сразу, но остановился за полшага, не касаясь.

— Дарина?

— Видение, — сказала я, стараясь дышать ровно. — Или память. Не знаю.

Радана взяла меня за локоть уже без церемоний и проверила пульс.

— Можете идти?

— Да.

— Это становится вашим любимым неточным ответом.

— Пока работает.

Родовая комната была меньше, чем я ожидала.

Не зал с сокровищами, не тайник с золотом, не пыльная кладовая. Комната с высоким узким окном, длинным столом, двумя шкафами, полками с книгами и стеной, на которой висели родовые знаки. Здесь не было богатства напоказ. Все вещи выглядели нужными: книги в кожаных переплетах, металлические футляры для грамот, старые печати, чаши для клятв, несколько перстней под стеклом.

В центре стола стояла пустая подставка.

Пыль вокруг нее лежала ровно, а на самой подставке — чистое пятно.

Что-то забрали.

Недавно или давно — надо было смотреть.

Ратибор сразу вошел следом, но остановился на пороге, будто невидимая граница не пустила дальше.

— Что за препятствие? — возмутился он.

Евсей довольно сказал:

— Дом не велел.

— Я представитель канцелярии.

— Дом неграмотный. Ваших бумаг не читал.

Буревой не сдержался и расхохотался так, что даже один из стражников отвернулся к стене.

Аскольд вошел последним. Его пропустило, но я заметила: знак на стене потемнел, когда он пересек порог. Не враждебно. Осторожно.

— Воронцов дом принимает как свидетеля брака, — сказала Радана, наблюдая за реакцией. — Но не как хозяина.

— Меня это устраивает, — ответил Аскольд.

Ратибор остался у порога, злой и бесполезный. Писарь совета сел на маленькую скамью снаружи и начал записывать под диктовку Буревого.

Я подошла к пустой подставке.

— Здесь лежал малый ключ?

Евсей прищурился.

— Не знаю. Меня сюда не пускали без господ. Но место почетное. Для ключа похоже.

Я наклонилась. На чистом пятне пыль отсутствовала не полностью. Была тонкая серая кайма, как след от предмета, долго лежавшего на одном месте. Круглая форма, но с выступом. Кольцо.

— Его забрали до последнего визита Дарины, — сказала я.

Аскольд подошел ближе.

— Почему?