Я упала на пол саней одновременно с Раданой. Буревой, несмотря на возраст, оказался быстрее нас обеих: толкнул дверцу, вывалился наружу и уже через секунду стоял у полоза с коротким мечом в руке.

Снаружи все стало резким и близким.

Крики лошадей. Свист второго залпа. Треск дерева. Команды Тихона. Хриплый голос Буревого, который кого-то очень старым и очень неприличным словом отправил к пращурам.

Радана схватила меня за плечо.

— Не высовывайтесь.

— Я должна видеть.

— Вы должны жить.

— Пока не вижу, не понимаю, куда они бьют.

Она выругалась, но не удержала силой. Я поднялась ровно настолько, чтобы выглянуть через трещину в боковой панели.

Нападавших было не меньше шести.

Они двигались между соснами в бело-серых плащах, лица закрыты, оружие короткое, удобное для леса. Не разбойники. Слишком ровно держались, слишком хорошо знали, куда стрелять. Один бросил под ноги передним лошадям серую сеть. Она развернулась на снегу тонкими полосами, и животные сразу захрипели, будто воздух вокруг них стал тяжелым.

Тихон срубил сеть мечом, но его отбросило к обочине.

Аскольд был уже не там, где я видела его минуту назад.

Он стоял между первыми санями и лесом, без плаща, с мечом в руке. Воздух вокруг него дрожал от жара. Один из нападавших попытался обойти его слева — Аскольд даже не повернулся полностью, только ударил локтем назад. Человек рухнул в снег.

Но остальные не шли к нему.

Они шли ко вторым саням.

К тубусу Ратибора.

— Им нужен видимый пакет, — сказала я.

Радана дернулась к окну.

— Значит, приманка сработала.

— Пока да.

Ратибор полз по снегу, прижимая тубус к груди. Не как человек, который спасает доказательства. Как человек, который боится, что у него заберут единственное, что делает его нужным. Один из нападавших уже бежал к нему.

В тот же миг я увидела другое.

Буревой, отбиваясь от двоих, отступил к нашим саням. Его меховой плащ распахнулся, и маленький футляр с письмом Светозара, висевший у него на внутреннем ремне, выскользнул наружу. Ремень еще держал, но футляр был виден.

Один нападавший заметил.

Он резко сменил направление.

Не к Ратибору. К Буревому.

Значит, кто-то знал или догадался.

— Письмо, — сказала я.

Радана поняла сразу.

— Не смейте.

Но я уже открывала дверцу с другой стороны.

— Дарина!

Снег ударил в лицо. Я выскользнула из саней почти на четвереньках, потому что стоя меня бы сразу заметили. Сердце билось так громко, что перекрывало даже крики. Рука нащупала дорожный нож у пояса. Тихон дал его утром, сказав, что женщине в дороге лучше иметь лишний острый предмет, даже если генерал делает вид, что все контролирует.

Тогда я едва не отказалась.

Сейчас была благодарна.

Буревой ударил одного нападавшего плечом, но второй уже тянулся к футляру. Я добралась до князя сбоку и дернула ремень вниз. Футляр застрял под застежкой. Если порвать печати, письмо потом объявят испорченным. Если оставить — его заберут.

Я резанула ремень ниже печатей.

Кожа поддалась. Футляр упал мне в ладонь.

Нападавший увидел.

Его глаза над тканью маски стали узкими и очень спокойными.

Он не бросился на Буревого. На меня.

— Лежать! — крикнул Аскольд.

Я упала сама, закрывая футляр телом.

Надо мной пролетело что-то темное. Воздух ударил жаром, снег вокруг осел. Нападавшего сбило в сторону так, будто в него врезалась невидимая стена.

Только стена была не невидимой.

За спиной Аскольда раскрылись крылья.

Не призрачные, не красивые в привычном смысле. Настоящие. Черные, огромные, с темно-серым краем и костяными выступами на сгибах. Они развернулись над дорогой, закрывая нас от леса. Потом его тело изменилось.

Я успела увидеть слишком мало и слишком много сразу.

Мундир распался на темные защитные пластины, кожа у шеи и рук покрылась плотной чешуей, плечи стали шире, выше, не помещаясь в человеческие линии. Из воздуха вышел жар, сухой и сильный. На месте мужчины за несколько ударов сердца поднялся дракон.

Не сказочный зверь из рисунков.

Не чудовище.

Сила, которая до этого ходила рядом с нами в человеческом облике и делала вид, что ей достаточно двух рук и голоса.

Он был черным, с серебристыми прожилками у шеи и теми же серыми глазами.

И это оказалось важнее всего.

Глаза остались его.