— Надежда полезна, когда не мешает фактам.

Она чуть склонила голову.

— Факты часто зависят от того, кто их первым принесет в совет.

Аскольд остановился.

Вот теперь холод стал не погодой.

— Леди Морозная, — сказал он ровно. — Совет уже собирается?

— Представители прибыли ночью. Высокая канцелярия сочла нужным обсудить вчерашний срыв процедуры и состояние госпожи Воронец. Я полагала, вам сообщили.

— Мне не сообщили.

Управляющая побледнела.

Ладислава не посмотрела на нее, но улыбка стала тоньше.

— Вероятно, известие задержалось в общей тревоге.

— Вероятно, — сказал Аскольд. — Передайте совету, что я прибуду после проверки Северного маяка.

— Проверки? — В ее голосе впервые прозвучало настоящее удивление. — Сейчас?

— Сейчас.

— Разумно ли покидать дом, когда Высокая канцелярия уже внутри?

— Разумнее, чем позволять ей решать, какие двери в моем доме открываются без меня.

Она поняла удар.

Я тоже.

Ладислава перевела взгляд на меня.

— Тогда берегите силы, Дарина Яровна. Северный маяк не любит тех, кто приезжает за чужими ответами.

— Значит, я приеду за своими.

Мы пошли дальше.

У ворот Аскольд помог Радане подняться в сани, потом протянул руку мне. Не схватил, не поторопил. Просто предложил опору. Я могла отказаться и забраться сама, но ступень была скользкой, а падать перед Ладиславой было бы слишком щедрым подарком.

Я вложила пальцы в его ладонь.

На секунду запястье стало теплым.

Не больно. Не страшно. Просто знак под кожей отозвался на его близость так уверенно, будто мое тело уже приняло то, что разум отказывался признавать.

Я убрала руку сразу, как только оказалась в санях.

Аскольд сделал вид, что не заметил.

За это я была ему почти благодарна.

Дорога к Северному маяку шла вдоль черного леса и дальше, к замерзшему проливу. Крепость осталась позади быстро: сначала пропали башни, потом синий огонь над воротами, потом и сама стена растворилась в сером снегу. В санях было тесно, но тепло. Радана села напротив меня и сразу велела пить горький настой. Тихон ехал снаружи, рядом с возницей. Аскольд не сел внутрь. Он шел верхом чуть впереди и слева, в поле моего зрения через небольшое окно.

— Он всегда так? — спросила я.

Радана достала из сумки тонкий шерстяной платок и завернула в него склянку.

— Как именно?

— Рядом, но не рядом.

— Генерал? Да. Он любит держать место, откуда успеет приказать, ударить и обвинить себя, если что-то пойдет не так.

— Вы давно его знаете?

— Достаточно, чтобы не путать его с удобным человеком.

— А с хорошим?

Радана посмотрела на меня внимательно.

— Хорошие люди иногда делают страшно плохие вещи, когда считают себя правыми. Плохие иногда полезны, пока боятся наказания. Я целительница, Дарина Яровна. Я давно перестала делить людей на красивые полки.

— А меня?

— Вас пока некуда ставить. Вы меняете полки быстрее, чем я успеваю подписывать.

Я усмехнулась, но тут же поморщилась: слабая боль от запястья поднялась к локтю.

Радана заметила.

— Печать?

— Немного.

Она пересела ближе, взяла мою руку, проверила знак через ткань. Действовала быстро и уверенно, без лишней осторожности.

— После вчерашнего она будет реагировать на сильные места. Маяк — сильное место. Не пугайтесь каждого отклика, но говорите, если боль станет острой.

— Хорошо.

— И не скрывайте слабость из гордости. Слабость, которую признают вовремя, не становится чужим оружием.

Я посмотрела в окно, где рядом с санями двигалась темная фигура Аскольда.

— А если ее уже сделали оружием?

— Тогда забирайте обратно.

Просто. Почти грубо. Очень по-радановски.

Я допила настой и заставила себя сосредоточиться не на теле, а на деле. Пока мы ехали, я мысленно раскладывала найденное: подложная печать в архивном журнале, пропавшая копия приказа, правка в поставочной книге, синий осколок у Степана, исчезновение Жарина, оговорка Ладиславы. Все это сходилось у Северного маяка, но пока не давало ответа на главный вопрос.

Почему именно прежняя Дарина?

Ее печать использовали. Ее имя поставили под приказ. Ее хотели вывести из дома через развод и лишить родовых вещей. Значит, она была не случайной удобной жертвой. В ней или в Ладожских было что-то нужное.

Ключ.

Слово всплыло из последствий развода.

Родовой ключ Ладожских.

Я еще не знала, что он открывал, но кто-то явно считал его ценнее девяти жизней.