Борислава помогала мне одеться молча. После вчерашнего отравления она двигалась так осторожно, будто любое прикосновение могло сделать мне больно. Темно-серое дорожное платье оказалось тяжелее домашних, но удобнее, чем я ожидала: плотная ткань, узкие рукава, высокий ворот, подол, который можно было подобрать и закрепить у колена. Сверху — меховая накидка без знаков дома, теплые перчатки, сапоги с мягкой внутренней подкладкой.

— Это платье прежняя госпожа брала в дорогу? — спросила я, заметив, как уверенно Борислава застегивает ремни на талии.

Она замерла.

— Да, госпожа.

— Куда?

— В Ладожское поместье. До всего.

До Северного маяка. До канцелярского лекаря. До разводной грамоты. До меня.

Я посмотрела в зеркало.

На меня снова смотрела Дарина Ладожская. Сегодня бледная, с тенями под глазами, но собранная. Серебряный знак на запястье был спрятан под плотной тканью, дневник прежней Дарины — под доской сундука, а маленькая записка “Не верь моей печати” лежала в потайном кармане у сердца.

Я не хотела брать ее с собой.

Потом поняла, что уже не умею выходить без этого предупреждения.

Борислава протянула мне небольшой кожаный футляр.

— Здесь линза, угольный карандаш, тонкая бумага и чистые лоскуты. Вы вчера просили.

Я взяла футляр и впервые за это утро улыбнулась.

— Спасибо.

Она опустила глаза, но я увидела, как у нее дрогнули губы.

— Госпожа, на маяке холоднее, чем здесь. И место плохое.

— Плохое из-за того, что там произошло?

— И до того тоже. Северный огонь не ставят в хороших местах.

Эта фраза звучала как суеверие, но я уже успела понять: в этом мире за суевериями часто прятались правила безопасности, просто объясненные тем, кто не имел права на подробности.

— Я вернусь, — сказала я.

Борислава посмотрела на меня слишком прямо для служанки.

— Это не всегда зависит от обещания.

— Зависит от того, насколько хорошо мы подготовимся.

— Тогда не спорьте с генералом на краю льда.

— Я постараюсь спорить только там, где можно стоять твердо.

Она коротко кивнула. Не поверила полностью, но приняла как лучшее из возможного.

В коридоре меня ждали Аскольд, Радана и Тихон. Все трое были без знаков дома Воронцов. У Аскольда черный дорожный плащ закрывал мундир, на поясе вместо парадного оружия висел короткий меч и узкий нож. Рядом с ним он выглядел не менее опасным, просто опасность стала тише.

Радана несла лекарскую сумку и была недовольна уже заранее.

— Через час после выезда вы выпьете настой, — сказала она вместо приветствия. — Через два я проверю печать. Если начнете бледнеть, спорить будете лежа в санях.

— Звучит как забота.

— Это угроза, оформленная в лечебных целях.

Тихон кашлянул в кулак, скрывая улыбку.

Аскольд посмотрел на меня.

— Готовы?

— Да.

— Правила прежние. При непосредственной опасности вы выполняете приказ сразу. Обсудить сможете после.

— В документах вы слушаете меня.

— Да.

— И не называете меня своей истинной.

Он задержал взгляд на моем лице.

— Не назову.

Ни тени насмешки. Ни попытки сделать вид, что я требую лишнего. Только короткое подтверждение.

Это почему-то раздражало меньше, чем должно было.

Мы вышли через нижний двор. Снег еще не прекратился, но стал мельче. Небо над крепостью светлело неуверенно, серой полосой за зубцами стен. У ворот стояли закрытые сани, две лошади с темными попонами и четверо стражников в дорожной форме. Никаких гербов, никаких серебряных крыльев на плащах. Со стороны мы выглядели как маленький хозяйственный выезд, а не поездка главы Северного крыла к месту трагедии.

У восточной лестницы мелькнул белый мех.

Ладислава Морозная стояла под навесом, как будто случайно вышла на воздух именно в этот час. Рядом с ней переминалась управляющая, держа в руках сверток бумаг. Ладислава не окликнула нас, но ее взгляд скользнул от дорожной сумки Раданы к моему лицу и задержался на меховой накидке без знаков.

Она поняла, что мы уезжаем не на прогулку.

Аскольд тоже заметил ее, но не остановился.

Я могла пройти мимо. Это было бы разумнее. Но иногда молчание оставляет за другим человеком право придумать вашу слабость.

— Доброе утро, леди Морозная, — сказала я.

Ее улыбка появилась без задержки.

— Доброе, Дарина Яровна. Не ожидала увидеть вас на ногах после вчерашнего недомогания.

Недомогания. Так теперь называли попытку отравления.

— У меня были убедительные причины поправиться быстро.

— Надеюсь, дорога не ухудшит ваше состояние.