Я взяла у Милорада тонкие перчатки. Кожа была мягкая, светлая, почти не мешала пальцам. В моем мире я не любила работать в перчатках без необходимости: через ткань хуже чувствовались волокна бумаги. Здесь приходилось учитывать магию, а я пока не знала, что можно трогать голыми руками, а что лучше не будить.

— Мне нужен настоящий оттиск моей печати, сделанный при свидетелях, — сказала я. — И несколько старых оттисков, которые никто не оспаривает.

Аскольд сдвинул брови.

— Вы хотите поставить новую печать?

— Нет. Хочу сравнить живую и подложную.

— Ваша печать только проснулась после удержания. Радана не разрешала ее нагружать.

В его голосе прозвучало не раздражение, а память о предупреждении целительницы. Неожиданно внимательная память.

— Тогда возьмите старые оттиски, — сказала я. — Брачные грамоты, описи, любые бумаги, где прежняя Дарина ставила печать до всей этой истории.

Фадей быстро кивнул, почти обрадовавшись ясному поручению.

— Есть книга брачных передач. И опись приданого. Там все заверено.

— Принесите.

Он метнулся к шкафу “Личные дела”. Я проводила его взглядом и заметила, что Аскольд делает то же самое. Только он смотрел не на Фадея, а на его руки, на движение ключей, на то, как хранитель выбирает нужную полку. Генерал привык искать угрозу в человеке. Я — в бумаге. Вместе это могло быть полезно, если мы не начнем мешать друг другу.

Милорад разложил на столе чистую ткань. Фадей принес две книги и узкую коробку с перевязанными листами. На каждой книге стояла печать дома Воронцов. На коробке — знак Ладожских.

У меня неприятно кольнуло запястье.

— Больно? — спросил Аскольд.

— Терпимо.

— Это не ответ.

— Это самый точный ответ, который у меня есть.

Он хотел что-то сказать, но промолчал.

Я открыла первую книгу.

Старый оттиск прежней Дарины оказался совсем не похож на тот, что стоял в ночном журнале.

На первый взгляд знак был тот же: круг, крыло, острый разрез. Но живой оттиск на брачной описи не выглядел идеально ровным. У верхней дуги была крошечная неровность, как будто линия чуть дрогнула. У конца крыла — тонкое расхождение серебристой вязи. Внутри круга, если смотреть сбоку, мерцала слабая глубина, не свет, а след силы, впитавшейся в бумагу.

Печать в ночном журнале была красивее.

Слишком красивой.

— Вот, — сказала я.

Фадей наклонился.

— Что?

— Живой оттиск не повторяется до последней черты. Он зависит от руки, давления, состояния человека, от бумаги. Даже если магия держит общий рисунок, мелкие признаки меняются.

Милорад посмотрел через линзу.

— У брачной описи есть срыв линии на верхней дуге.

— И на описи приданого тоже, но немного другой. Теперь смотрите ночную запись.

Я передвинула журнал к свету. Печать возле моего имени лежала на странице гладко, уверенно, без единого сбоя. Ни продавленного края, ни глубины в волокнах. Серебро блестело сверху, как аккуратно наложенная пленка.

— Подложная, — сказала я.

Фадей тихо охнул.

Аскольд оперся пальцами о край стола.

— Докажите.

Хорошо. Не “вы лжете”. Не “я не верю”. Докажите.

С этим можно работать.

— Переверните страницу, — попросила я Милорада.

Он аккуратно приподнял лист. На обороте живых оттисков в старых книгах была слабая тень: не рисунок, а точки давления и тонкие серебряные прожилки, прошедшие в глубину бумаги. На обороте ночной записи почти ничего не было. Только чернила строки, которые просвечивали от света.

— Настоящая печать входит в бумагу, — сказала я. — Подложная легла сверху.

Фадей сделал шаг назад.

— Но журнал принял ее.

— Журнал принял рисунок. Не человека.

Милорад выпрямился и посмотрел на Аскольда.

— По праву этого достаточно, чтобы оспорить ночной допуск.

— По праву, — повторил Аскольд. — А по делу?

— По делу это значит, что кто-то нашел способ перенести родовой знак без живого присутствия госпожи Воронец.

Я поправила:

— Без моего согласия.

Милорад кивнул.

— Да. Это точнее.

Аскольд смотрел на ночную печать так, будто видел не страницу, а того, кто стоял за ней. В его молчании появилось то, чего не было вчера в зале: не сомнение в моей вине, а злость на чужую руку внутри его дома.

— Фадей, — сказал он. — Кто знал о боковом окне приема?

— В архиве? Я. Мои два помощника. Милорад Сечень. Управляющая. Внутренняя стража по списку. Вы, генерал.

— И канцелярия, — добавила я.

Хранитель опустил глаза.

— Да.

— Почему не сказали сразу?