— Конечно, генерал, — сказала она. — Я всего лишь не хотела создавать трудности вашему дому в такой непростой день.

— Мой дом справится.

Она снова повернулась ко мне.

— Надеюсь, вы тоже справитесь, Дарина Яровна. После вчерашнего все очень обеспокоены вашим состоянием. Говорят, печать повела себя... необычно.

— Люди любят говорить, когда им не хватает документов.

— А вам их хватает?

— Пока нет. Поэтому я иду в архив.

Ладислава позволила себе удивление. Не настоящее, конечно. Аккуратно отмеренное.

— В архив? Простите, я думала, после всего случившегося вам назначат покой.

— Покой мне назначали уже достаточно долго.

— Не всегда покой бывает наказанием. Иногда это милосердие.

— Милосердие, которое лишает человека возможности защищаться, очень похоже на удобство для обвинителей.

Управляющая совсем перестала смотреть на нас. Служанки со шкатулками стояли неподвижно. Галерея, еще минуту назад проходная, стала сценой, но не той, которую хотела Ладислава.

Она сделала мягкий жест рукой.

— Вы стали резче.

— Я стала точнее.

— Не уверена, что точность спасает репутацию.

— Репутация умирает от слухов. Истина — от молчания. Я выбираю второе не убивать.

Ладислава смотрела на меня уже без притворного сочувствия.

— Красивые слова. Но Северный маяк погас не от слухов.

— Поэтому мне нужны факты.

— Факты уже есть. Печать, приказ, свидетели. Вопрос только в том, сумеет ли дом Воронцов пережить вашу попытку спорить с очевидным.

Я чуть наклонила голову.

— Вас очень заботит дом Воронцов.

— Северные дома связаны общими интересами.

— Настолько общими, что вы приехали с дорожными шкатулками до решения совета?

Ее улыбка стала неподвижной.

— Меня пригласили.

— Кто?

— Высокая канцелярия.

— А кто сообщил, что нужно брать вещи для размещения в южных комнатах?

Управляющая вздрогнула.

Ладислава не посмотрела на нее, но воздух между ними изменился. Значит, я попала не в центр, но в край.

— В доме Воронцов многие понимают, что скоро понадобится женщина, способная удержать порядок, — сказала Ладислава. — Не все можно решать приказами, генерал.

Последнее слово она адресовала Аскольду. И в ее голосе впервые проявилась личная нотка: упрек, привычка, уверенность в праве говорить с ним иначе.

Аскольд ответил ровно:

— Пока я сам решаю, кто и что удерживает в моем доме.

Мне не понадобилась его защита, но эта граница была важна. Не для моего самолюбия. Для всех, кто слушал.

Ладислава приняла удар без видимого ущерба. Она была опытной. Возможно, даже опасной именно этим: не ломалась от первого отказа.

— Как скажете. Я рада, что госпожа Воронец чувствует себя достаточно крепкой для архивов. Хотя после истории с кристаллами я бы на ее месте избегала синих оттенков. Люди суеверны.

Синих.

Я не шевельнулась.

В дневнике прежней Дарины было: “синий кристалл”. Официально при нас пока говорили просто о смене кристаллов у маяка. Ни Белозар, ни Милорад, ни Аскольд в моем присутствии не называли цвет. Может быть, цвет был известен всем. Может быть, нет.

Я решила проверить.

— Каких именно синих оттенков? — спросила я.

Ладислава чуть сузила глаза.

— Ваше платье, Дарина Яровна.

— Я о кристаллах.

— Я не военный мастер и не смотритель маяков.

— Но вы только что связали цвет моего платья с историей у маяка.

Она впервые ошиблась с паузой. Слишком короткой, почти незаметной, но достаточной.

— Вся столица говорит о синих огнях на границе, — сказала она.

Аскольд повернул к ней голову.

— На Северном маяке стояли красные кристаллы сигнальной линии.

Ладислава не побледнела. Не выдала себя так просто. Она только мягко усмехнулась, будто ей указали на мелкую неточность.

— Значит, слухи в столице стали еще глупее, чем я думала.

— Кто именно говорил о синих? — спросил Аскольд.

— Генерал, я не веду опись каждого разговора на дороге.

— Жаль.

В этом коротком слове было больше угрозы, чем в повышенном голосе.

Я смотрела на Ладиславу и впервые понимала, что она не просто женщина, которой выгоден мой развод. Она знала что-то о деле. Или слышала то, чего не должна была слышать. В обоих случаях ее приезд переставал быть неприятной семейной подробностью.

Ладислава поклонилась.

— Не задерживаю вас. Архивы требуют ясной головы. Надеюсь, у вас она сегодня достаточно ясна.