Женщина побледнела.

— Племянника, госпожа.

Вот и источник ее взгляда. Не слух. Боль.

— Как его звали?

Малуша сжала поднос так, что костяшки пальцев побелели.

— Егорий. Он был связником.

Мне нечего было сказать, что могло бы облегчить ей жизнь. “Я не виновата” сейчас прозвучало бы дешево. “Соболезную” — правильно, но пусто. В моем мире люди часто использовали правильные слова, чтобы быстрее пройти мимо чужого горя.

Я не хотела проходить мимо.

— Я не помню приказа, которым меня обвиняют, — сказала я. — И не прошу вас верить мне. Но я буду искать того, кто действительно отправил людей к маяку. Если это была я, вы это услышите. Если нет — тоже.

Малуша подняла глаза.

В них не стало теплее. Но враждебность на мгновение уступила место чему-то более сложному.

— Мертвым все равно, кто писал приказ.

— Нет, — сказала я. — Живым не все равно. И тем, кто может погибнуть следующим, тоже.

Она ничего не ответила. Только поклонилась уже не так резко и ушла вместе с другими.

Аскольд молчал до самой галереи.

Там было теплее. Длинный проход с высокими окнами соединял основное крыло с западной частью крепости. Под окнами стояли лавки, на стенах висели зимние ковры с изображением черных крыльев над озером. Галерея была явно парадной, но сегодня служила дорогой к архиву.

— Зачем вы спросили имя ее племянника? — спросил Аскольд.

— Потому что он был не строкой в деле.

— Вы не знали его.

— Теперь знаю имя.

— Это не изменит обвинение.

— Зато изменит то, как я буду читать документы.

Он посмотрел на меня с выражением, которое я не сразу поняла. Слишком внимательное для недоверия, слишком закрытое для сочувствия.

— Раньше вы избегали разговоров о погибших.

— Возможно, раньше я не выдерживала.

— А теперь выдерживаете?

— Нет. Просто теперь у меня нет права развалиться.

Он не ответил.

В конце галереи нас уже ждали.

Сначала я увидела серебристо-белый мех на плечах. Потом темное платье цвета замерзшей воды, тонкие перчатки, безупречную осанку и лицо женщины, которая привыкла входить в чужие дома так, будто их уже приготовили для нее.

Ладислава Морозная была красива той красотой, которую не портят ни холод, ни дурные новости. Светлые волосы убраны гладко, на висках тонкие серебряные шпильки, губы спокойные, взгляд прямой. Рядом с ней стояла управляющая дома — пожилая женщина с жестким лицом и связкой ключей на поясе. За ними две служанки держали дорожные шкатулки.

Не визит.

Размещение.

Ладислава сделала шаг вперед и поклонилась Аскольду так, как кланяются равному, с которым уже все решено без слов.

— Генерал Воронец.

— Леди Морозная.

Я отметила обращение. Не “Ладислава”. Не теплое. Служебное.

Она перевела взгляд на меня.

— Госпожа Воронец.

Пауза перед моей фамилией была короткой, но намеренной. Она оставила в ней место для вопроса: надолго ли?

— Леди Морозная, — ответила я.

Управляющая нервно поправила ключи.

— Госпожа, леди Морозная прибыла по приглашению Высокой канцелярии для участия в завтрашнем совете при доме. Я распорядилась подготовить южные комнаты.

— Южные комнаты? — переспросила я.

Борислава вчера упоминала, что прежняя Дарина жила в этом крыле после переезда. Южные комнаты, скорее всего, были не просто гостевыми.

Ладислава улыбнулась очень мягко.

— Не тревожьтесь, Дарина Яровна. Я не собираюсь занимать ваши покои раньше времени.

Вот так.

Не крик, не оскорбление, не грубость. Тонкая игла в шелке.

Аскольд сделал вдох, но я ответила раньше.

— Разумеется, не собираетесь.

Ладислава чуть приподняла брови. Она ждала злости. Скандала. Женской сцены посреди галереи, которую потом удобно перескажут совету.

Я не дала ей этого.

— Пока разводная грамота не подписана, я хозяйка дома Воронцов по праву брака, — сказала я спокойно. — И, насколько успела понять, в этом доме порядок ценят выше чужих ожиданий.

Управляющая опустила глаза к ключам.

Ладислава посмотрела на Аскольда, будто ждала, что он поправит меня.

Он не поправил.

— Южные комнаты не готовить, — сказал он управляющей. — Леди Морозной выделить гостевые покои в восточном крыле. Как представителю совета.

Слово “представителю” прозвучало аккуратно. И холодно.

В глазах Ладиславы мелькнуло раздражение, но исчезло так быстро, что многие не заметили бы. Я заметила. У таких женщин лицо тоже документ. Просто написан тоньше.