Глубокая, вселенская скука человека, который уже всё видел. Которого ничем не удивить. Который задавал вопрос «ну и что дальше?» уже тысячу раз и до сих пор не получил внятного ответа.

Взгляд задержался на её лице — на секунду, на две. Потом скользнул ниже: платье, руки, пустой пояс (здесь все носят кинжалы). И вернулся обратно к лицу.

Граф Леонард де Винсэ посмотрел на Анну.

И сказал, чуть склонив голову набок — тем самым тоном, которым спрашивают «опять?»:

— Ещё одна?

Потом отвернулся, сделал шаг в сторону и начал разговор со старшим советником, будто Анны вообще не существовало.

Кровь ударила в лицо. Она почувствовала, как заалели скулы — против воли, назло всем её железным принципам. Обида? Нет. Злость. Белая, холодная, сконцентрированная злость на себя — за то, что её вообще задело.

«Ещё одна».

Что это значит? «Ещё одна попаданка»? «Ещё одна», вешающаяся ему на шею? «Ещё одна диковинка», о которой весь двор будет судачить неделю, а потом забудет?

Анна стиснула зубы. Сжала кулаки под в складках юбки (хорошо, что никто не видит). Выдохнула. Медленно, через нос, как учили на курсах по управлению гневом, которые она проходила после второго разрыва.

— Нассся, — прошептал кто-то справа.

Анна скосила глаза. Две фрейлины, прильнув друг к другу, перешёптывались за веерами. Голоса были едва слышны, но девушка разобрала каждое слово.

— …говорят, он разбил уже десятки сердец, — шептала одна, блондинка в голубом. — Графиня де Лак ушла в монастырь после того, как он провёл с ней ночь и не женился. А леди Эстель…

— А леди Эстель, — подхватила вторая, брюнетка с остреньким носиком, — до сих пор хранит его перчатку. Прошло два года! Говорят, она плачет каждую ночь. —женщины противно захихикали.

— Но как можно не влюбиться? — вздохнула блондинка. — Он же…

— Не произноси вслух, — шикнула брюнетка. — Услышит кто — засмеют. Но… да. Невозможно.

Анна отвернулась и уставилась в стену. Гобелен с вепрем вдруг показался ей невероятно интересным.

Невозможно не влюбиться.

Она вспомнила отца. Красивого, обаятельного, с той же ленивой усмешкой и привычкой смотреть на женщин как на развлечение. Он говорил маме «родная», когда хотел что-то получить. Он дарил цветы, когда возвращался после ночных отлучек. Он улыбался — так же, как этот граф. Уверенно. Снисходительно. И все вокруг говорили маме: «Какой у тебя муж, тебе же повезло». А мама страдала. А потом запила так, что её пришлось откачивать в реанимации.

Невозможно не влюбиться.

— Идиоты, — прошептала Анна. Настолько тихо, что даже Форин не услышал — только шевельнулись губы.

Она посмотрела на графа. Он стоял вполоборота к ней, слушая советника, и не глядел в её сторону. Ни разу. Даже краем глаза. Будто она была пятном на свежевымытом полу.

И в этот момент, чётко, ясно, как формулировку задачи на экзамене, Анна мысленно произнесла:

«Правило № 1. Не влюбляться в графа. Ни при каких обстоятельствах».

Она повторяла это снова и снова, как молитву, как заклинание, как клятву, которую даёшь себе перед прыжком в ледяную воду:

Не влюбляться. Не смотреть. Не думать. Не фантазировать. Не ловить себя на том, что запоминаешь, как падает прядь волос на его лицо. Не замечать, как играют мышцы под камзолом, когда он поворачивает голову. Не обращать внимания на голос — низкий, чуть хриплый, как кофе с коньяком.

Не влюбляться.

— Леди Анна, — окликнул её Форин. — Вас представляют.

Она подняла голову, улыбнулась — той самой улыбкой, которую отрабатывала в институте: «я спокойна, я дружелюбна, я хочу с вами сотрудничать». Сделала шаг вперёд.

И не посмотрела на графа.

Ни разу.

Она не знала (и не узнает ещё долго), что граф Леонард, продолжая разговор с советником, краем глаза следил за ней.

Что он заметил, как она стиснула кулаки в складках юбки. Как дёрнулась щека, когда он сказал «ещё одна». Как она отвернулась к гобелену с таким видом, будто вепрь был интереснее всего, что происходило в этом зале.

И что он подумал тогда — впервые за много лет — странную, почти неприличную мысль:

«А эта… не такая, как другие».

Но этого Анна не знала.

Она шла к трону, повторяя Правило № 1, и твёрдо верила, что сможет его соблюсти.

В конце концов, она же умная женщина.

Правда?

Глава 4. Иллюзия внимания

Ужин в большом зале Цитадели начался с фанфар.

Буквально — четыре трубача в красно-золотых ливреях дули в медные трубы так усердно, что у Анны заложило уши. Она сидела на изящно выкованной скамье с мягкими подушками в середине длинного стола, между грузным советником, пахнущим луком и потом, и молчаливой дамой в чёрном, которая за весь вечер не проронила ни слова.