Перед собой Анна обнаружила тарелку — фарфоровую, грубую, но чистую. Слева нож. Справа — ложка. Вилки не было. Анна мысленно поприветствовала другой мир со всеми его прелестями.

— Суп, — прошептала женщина в чёрном, указывая на миску, которую поставил перед Анной слуга. — У вас «свиное рыло», — спокойно констатировала женщина.

Аня выпучила глаза смотря на женщину, та с интеллигентным видом продолжила:

— Вы можете загадать желание…

Девушка окончательно, потеряв нить разговора ответила:

— Спасибо, — и взяла ложку.

Суп оказался густым, тёмно-бордовым, Аня положила прибор в бульон, и из воды вынырнул свиной пяточек. Девушка дернулась. На лице возникла гримаса отвращения. Присмотревшись она поняла, что это не настоящий пяточек, а что-то напоминающее репу с дырками в виде носа поросенка. И всё щедро сдобрено укропом. До неё дошло, что это вероятно, что-то вроде ритуала.

— Вам повезло, свиное рыло, редкий овощ, кому попадается, тот может загадать желание, и оно исполнится — сказал мужик рядом.

Аня со вздохом покачала головой с знак согласия. Однако в мимике небело радости.

Девушка с отрешенным видом попробовала суп. И с удивление обнаружила, что он вполне съедобен. А когда она откусила «свиное рыло», то мир и вовсе ушел из-под ног, такой вкус, она не вкушала никогда в своей жизни, это было невероятно и ни с чем не сравнимо. И желание, которое она загадала, было простое: «Что бы ей почаще попадалось свиное рыло в супе».

Она ела, сосредоточенно, методично, не поднимая глаз. Ложка — рот. Ложка — рот. Жёсткая дисциплина человека, который привык есть быстро и без разговоров, потому что в студенчестве на обед давали пятнадцать минут. И в целом она привыкла не церемонится. Поела и пошла, это было её девиз по жизни.

Но краем глаза она видела его.

Граф Леонард де Винсэ сидел прямо, напротив.

Через весь стол. В двух метрах, достаточно близко, чтобы разглядеть каждую складку его камзола, и достаточно далеко, чтобы делать вид, что не замечаешь. Он занял место в центре противоположной скамьи — там, где свет падал на лицо ровно, без теней, как на портрете. Анна подозревала, что выбор места был неслучаен.

Теперь он смотрел на неё. Изучал.

Не всё время. Иногда отводил глаза, чтобы ответить соседу слева (толстый вельможа в пурпурном) или сделать глоток из кубка (серебро, с рубином на крышке). Но каждый раз, когда взгляд возвращался, он упирался в неё. Изучал. Нет, не так — сканировал. Медленно, от макушки до ключиц (ниже стол не позволял), задерживаясь на лице чуть дольше, чем требовалось.

Анна не поднимала глаз.

Ложка — рот. Ложка — рот. Суп заканчивался, быстрее чем у всех, и это было плохо, потому что, когда тарелка опустеет, ей придётся поднять голову и встретиться с ним взглядом. Или не придётся — можно смотреть в стену. Или в окно. Или в свечи.

Свечи. Их было много. Медные канделябры с десятками тонких восковых столбиков, оплывших, наклонившихся, кое-где дымящих. Свет был жёлтым, тёплым, он делал лица мягче, сглаживал морщины и добавлял золота в волосы. Анна ненавидела этот свет. В нём даже она выглядела… ничего.

Девушка допила суп — остатки бульона со дна, притворяясь, что занята. Поставила ложку.

И по инерции, случайно подняла глаза. Так к сожалению, бывает, когда не хочешь смотреть на кого-то, но взгляд сам собой предательски, не слушается и делает-то, что ему заблагорассудится.

Граф улыбался.

Та самая, ленивая, полунасмешливая улыбка, которая говорила: «Я знаю, что ты заметила, как я смотрю. Тебе интересно. Я знаю, что ты тоже будешь смотреть на меня. Я ждал. Продолжай». Его лицо в мерцании свечей выглядело выточенным — острые скулы, чёткая линия подбородка, среднего размера губы. На виске пульсировала синяя жилка — единственная деталь, напоминавшая, что он живой, что под этой матовой кожей течёт кровь.

«Вот я так и знала. Чертов нарцисс! Привык, что все, кто ему нужен для взаимодействия становятся игрушкой в его руках. Копия моего папаши», — тут же пронеслось в голове Анны. Она уж слишком хорошо знала этот типаж. Долгие годы Аня являлась сторонним наблюдателем, того как её отец маневренно, играючи, использует в своих интересах, любого кто попадал под его очаровательное влияние. И казалось только она одна видит, что скрывается за маской, этого прекрасного мужчины.

Граф поднял кубок, сделал маленький глоток, не отрывая от неё взгляда. Поставил. Обвёл пальцем край — медленно, задумчиво. И заговорил.

— У вас необычные глаза, мадемуазель.

Голос был ровным, чуть хрипловатым, как натёртый песком бархат. Он не перекрикивал шум пира — он стелился под него, как вода под лёд, просачивался сквозь звон посуды.

Анна не моргнула.

— Это от недосыпа, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, даже скучно, будто она повторяла заученную фразу. — У меня под глазами синяки размером с ваши, бракованные, наручи (это часть доспехов, защищающая руки от кисти до локтя). В моём мире это называется «усталость». Или — если верить моей начальнице — «непрофессионализм».