Нет, не так. Он не «сидел» — это слово звучало слишком спокойно, слишком обыденно. Он лежал, почти, опёршись спиной о каменную кладку очага, вытянув ноги. Голова его была опущена, лоб упирался в сцепленные пальцы рук. Локти — на коленях. Плечи — ссутулены, по-стариковски, будто он нёс на них тяжесть, которую никто не видел.

Волосы — распущены, падают на лицо, закрывая его. Одежда — простая, тонкая рубашка, расстёгнутая на груди. Воротник сбит набок. Сапог нет. Камзола нет.

Он не двигался. Не стонал. Не бился о стены. Он просто замер, обхватив голову руками, как человек, который пытается удержать её от взрыва.

Анна задержала дыхание.

Это было неправильно. Весь образ — насмешливый, уверенный, ленивый граф-ловелас — разбивался об эту картину, как лёд о камень. Он должен был сидеть в кресле с кубком и усмешкой. Должен был дразнить её, провоцировать, говорить гадости.

А не сидеть на холодном полу в расстёгнутой рубашке и трястись.

Она заметила — плечи его дрожали. Не от холода (камин пылал, в комнате было жарко). От чего-то другого. От того, что он пытался сдержать. От боли.

— Ваше сиятельство? — тихо, почти шёпотом, позвала Анна.

Голос прозвучал в тишине как выстрел.

Граф поднял голову.

Движение было резким, почти судорожным. Он не услышал — он почувствовал её присутствие кожей, той самой охотничьей, магической интуицией, которая всегда держала его настороже. И теперь — подвела. Потому что он не заметил, что дверь открыта.

Их взгляды встретились.

Анна увидела его лицо и замерла. Оно было… другим.

Не надменным. Не насмешливым. Не ленивым. Растерянным. Потерянным.

Три секунды.

Они смотрели друг на друга три секунды. Анна — с ужасом, потому что видела то, что не должна была видеть. Он — сначала с недоумением, потом с узнаванием, потом — с чем-то страшным, диким, что мгновенно превратило его лицо в маску гнева.

— Вон! — крикнул он.

Голос сорвался — сел, стал хриплым, чужим. В этом «вон» не было аристократической холодности. Была боль. Стыд. Ярость — не на неё, на себя.

— Вон! — повторил он, вскакивая на ноги. Движение было резким, неуклюжим. — Я сказал — вон!

Он не кричал. Он рычал.

Анна отшатнулась, сделала шаг назад, наткнулась плечом на косяк. В груди колотилось — так часто, что трудно было дышать.

— Я… простите, — выдохнула она и вылетела в коридор, не закрыв за собой дверь.

Она бежала. Босиком по холодному камню, в ночной рубашке, с развевающейся шалью. Бежала не от страха — от неловкости. От чувства, что подсмотрела чужую тайну, которую не имела права видеть.

Влетела в свою комнату, заперла дверь на щеколду (дрожащими руками, с третьей попытки). Привалилась спиной к дереву и сползла на пол.

Сердце колотилось, как бешеное.

Она сидела на холодном полу, прижав колени к груди, и пыталась успокоить дыхание. В голове крутились обрывки — его лицо, его глаза, его голос «Вон!».

Не надменный. Не ленивый. Сломленный.

Что с ним случилось? — подумала Анна. — Что может заставить человека — такого сильного, такого уверенного — сидеть на полу?

Она сжала пальцы в кулаки.

Не твоё дело. — Она повторила это про себя три раза. — Ты здесь на три месяца. Ты не его психотерапевт. Не его друг. Не его… Она запнулась.

Не его женщина.

Правило № 1, — напомнила она себе. — Правило № 1. Никакой романтики. Никакой жалости. Жалость — это первый шаг к…Ну конечно, она вспомнила мать. Она вечно его понимала и жалела. И жалела бы и дальше, не найди он себе уже другую, и не подай на развод сам.

Анна закрыла лицо руками.

— Нет, — прошептала она в ладони. — Нет. Он ловелас. Он разбил десятки женских сердец…

Она не договорила.

Потому что вспомнила его глаза — не когда он кричал «Вон!», а когда они смотрели друг на друга в ту самую секунду. В ту единственную секунду до того, как он надел маску обратно.

Она видела в них была пустота.

Огромная, чёрная, всепоглощающая пустота человека, который не знает, как жить дальше. И это чувство, ей было знакомо.

Анна подняла голову.

За стеной было тихо. Ни шагов, ни стонов, ни ударов.

Она встала, подошла к кровати, села. Посмотрела на дверь. На щеколду, которую заперла сама.

— Правило № 1, — сказала она шепотом.

Она легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.

Сон не шёл ещё долго. Перед глазами стояло его лицо.

И Анна, засыпая, поймала себя на мысли, что впервые за много лет ей захотелось кого-то обнять.

Глава 8. Первое уважение

Утром Анна проснулась разбитой.

Она долго лежала, глядя в потолок, прокручивая в голове события прошлой ночи. Может, это был сон? Может, ей показалось?

Но глаза графа — красные, с припухшими веками — стояли перед ней с пугающей отчётливостью. Не сон.

Она оделась медленнее обычного. Долго расчёсывала волосы, хотя они уже были расчёсаны. Тянула время.