Ленка вздыхала и лезла обниматься. Анна отстранялась — не потому, что не любила подругу, она терпеть не могла эти телячьи нежности. Охоту ей отбила мама, когда Аня в сотый раз говорила, что папаша у неё чистейший гад, та оправдывала его, жалела, приглашала к понимаю, напоминала о его тяжелом детстве, о том, какая была его бабушка. От этих слов Анну трясло. Мама нередко плакала и ждала утешений, Анна закатывала глаза, вздыхала и осторожно хлопала мать по плечу.

Потом появлялся отец, с очередными бирюльками или цветами…и та таяла как прошлогодний снег под лучами яркого, теплого солнца. А Анюту от созерцания данных сцен трясло ещё больше.

«Никакой романтики» стало её мантрой. Она повторяла её мысленно каждый раз, когда в метро кто-то улыбался слишком приветливо. Каждый раз, когда коллега Серёжа из отдела реставрации приносил ей печенье. Каждый раз, когда засыпала.

И сейчас, глядя на дурацкую схему невозможных ворот, Анна почувствовала лёгкое раздражение. Ну к чему эта мистика? Зачем монаху чертить какие-то порталы? Пили, наверное, брагу из просфор и рисовал, что в голову лезет.

Она протянула руку, чтобы закрыть фолиант в полном разочаровании. Хотя она скорее переложила на книгу свою чувства, которые вспыхнули от воспоминаний о семье.

Её пальцы коснулись края страницы.

И в тот же миг линии на схеме начали светиться.

Сначала Анна решила, что у неё начались галлюцинации — от недосыпа, от кофеина (которого она пила литрами), от возраста (ей было двадцать семь, но чувствовала она себя иногда на все сто). Она моргнула. Свет не исчез. Он стал ярче.

Синий.

Не лазурный, не небесный, не тот, что бывает в зимнем небе за час до рассвета. А глубокий, насыщенный, почти фиолетовый у краёв — такой цвет бывает у пламени горелки, когда в неё подмешали медь. Он лился из линий, из символов, из самих прожилок на странице, которые теперь пульсировали явно, отчётливо — как вены на шее бегуна после марафона.

— Что за… — выдохнула Анна и попыталась отдёрнуть руку.

Не вышло.

Пальцы приклеились к странице. Не физически — не было ни клея, ни липкости. Просто Анна не могла разжать хватку. Её рука замерла, будто превратилась в камень.

Свет выплеснулся со страницы и пополз по столу — вверх, к локтю, к плечу. Он был холодным. Обжигающе холодным, как касание металла на морозе. Анна открыла рот, чтобы закричать — но воздуха в лёгких почему-то не оказалось.

Пространство вокруг неё изменилось.

Зал архива — стеллажи, лампы, запах пыли и веков — размылся, поплыл, будто кто-то налил воды в акварельный рисунок. Краски смешались: тёплый жёлтый света стал синим, серый бетон стен — чёрным, и только стол под её руками оставался твёрдым, реальным.

Девушка почувствовала, как сознание покидает её, и она падает лицом в фолиант.

Последнее, что Аня почувствовала, проваливаясь во тьму, был запах.

Больше не пахло запахом библиотеки.

Воск — тёплый, сладковатый, от сотен горящих свечей. Ладан — пряный, душный, почти приторный. Старая, застоявшаяся вода. Шерсть, мокрая. И ещё что-то металлическое, неуловимое, отчего покалывало в носу — магия? Анна не знала, как пахнет магия, но сейчас была готова поспорить, что именно так.

Глава 2. Пол, свечи и архимаг

Сознание возвращалось частями.

Сначала — холод. Не тот, который пробирает до костей постепенно, а который бьёт — резко, подло, как пощёчина. Он шёл снизу, от спины, от затылка, от ладоней, прижатых к чему-то твёрдому и шершавому. Каменный пол. Анна поняла это ещё до того, как открыла глаза. Холодный каменный пол не собирался греть залётных гостей.

Потом — звуки. Гулкий шёпот нескольких голосов, перебивающих друг друга. Шелест плотных тканей — не джинсовых, не хлопковых, а тяжёлых, ворсистых, которые слышны, когда ходишь. Чей-то нервный кашель. И далеко, высоко — звон, будто где-то под потолком терлись друг о друга стеклянные палочки.

И только потом — свет.

Она открыла глаза.

Потолок находился метрах в двадцати над ней.

Это было первое, что она увидела — и первое, что заставило её внутренний голос заглохнуть на целых три секунды. Каменные своды, пересекающиеся нервюрами, уходящие вверх, как рёбра гигантского животного. Между ними — витражи. Огромные, почти во всю стену, залитые лунным светом, который проходил сквозь цветное стекло и ложился на пол цветными пятнами — киноварь, ультрамарин, изумрудная зелень.

Фигуры на витражах были смутно знакомыми: бородатые мужчины в мантиях, крылатые змеи, пылающие сферы, женщины с рогами или коронами (Анна не разобрала). В центре — огромное дерево с корнями, уходящими вверх, и кроной, растущей вниз. Перевёрнутый мир.

Анна моргнула.