— Граф? — Люсьен пожал плечами. — Ушёл в тренировочный зал. Рубить чучела. Когда он злой или взволнованный, он там снимет стресс. Сегодня, кажется, и то, и другое.

— Я его не боюсь, — сказала Анна.

— Это вы зря, — ответил Люсьен и открыл дверь в её комнату.

Комната оказалась маленькой, но уютной. Узкое окно-бойница выходило на восток — утром здесь будет солнце. Кровать — с балдахином, застелена толстым шерстяным одеялом. Стол у окна — с чернильницей, перьями и стопкой чистой бумаги. На стене — гобелен с вышитым единорогом. Единорог был розовым и почему-то грустным.

Анна прошла к окну. За стеклом — сумерки. Внизу, во дворе, кто-то зажигал факелы. Слышался звон металла — может быть, кузница, может быть, тренировочные бои.

— Три месяца, — прошептала она.

В дверь постучали — три коротких удара.

— Войдите, — сказала Анна, не оборачиваясь.

Граф вошёл. Безоружный, в одной рубашке (верхняя, кажется, осталась в зале). Рукава закатаны до локтей. Волосы растрёпаны — видимо, он уже успел помахать мечом. На лбу — бисеринки пота.

Он молчал. Смотрел на неё. Анна смотрела на единорога.

— Я принёс книги, — сказал он наконец. Кивнул на стопку в руках, из трёх фолиантов. — Чтобы вы знали, с чем работать.

— Положите на стол.

Он положил.

Помедлил, посмотрел на неё, на розового единорога, снова на неё.

— Знаете, — сказал он, и в его голосе не было насмешки — только усталость и, кажется, странная, непрошеная нежность, — вы могли бы притвориться, что вам все это не нравится.

— А мне это и не нравится, — ответила Анна, не оборачиваясь.

— А мне кажется, — сказал он, — что вы врёте.

Он вышел. Закрыл дверь — осторожно, почти бесшумно.

Анна осталась одна. Смотрела на розового единорога. Потом перевела взгляд на книги, которые он положил на стол.

— Правило № 1, — прошептала она. — Правило № 1. Правило № 1.

За окном догорал день. В замке зажигали свечи. Граф, тремя комнатами левее, сидел в своём кресле, вертел кинжал и думал о том, почему эта странная женщина смотрела на единорога, а не на него.

Он знал, она считает секунды до открытия портала так же отчаянно, как он когда-то считал дни до смерти деда.

И что они оба — совершенно не готовы к тому, что случится дальше.

Глава 6. Бытовые баталии

— Вам помочь? — спросил Люсьен, застыв в дверях с двумя служанками за спиной.

— Нет. — Анна взяла у девушки свой узелок с вещами (те самые, в которых она попала в этот мир). — Я сама.

Служанки переглянулись и испарились. Люсьен задержался на секунду, открыл рот, хотел что-то сказать — и передумал. Кивнул, улыбнулся своей веснушчатой улыбкой и тоже ушёл, притворив дверь.

Анна осталась одна.

Она положила мешок на кровать, развязала тесёмки и начала раскладывать содержимое.

Платье (то самое, синее, в котором она была на ужине). Сменное бельё (выдали местные, льняное, жутко неудобное). Тёплые чулки (шерсть, колется). Туфли домашние (кожаные, скользкие). Гребень (деревянный, с парой сломанных зубцов). И — самое ценное — её личные вещи, которые чудом перенеслись вместе с ней.

Мобильный телефон.

Анна достала его бережно, как хирург скальпель. Чёрный, потёртый, с трещиной на экране (упал с кровати месяц назад, с тех пор так и живёт). Нажала на кнопку. Чёрный экран. Ни заряда, ни сети, ни надежды. Но она всё равно положила его на столик у кровати — на видное место.

Пачка орехов.

Вот это была святыня.

Анна держала её обеими руками, как молитвенник. «Миндаль с солью», 150 граммов, купленный в супермаркете у дома за два дня до попадания. Пачка была помята, уголок надорван, но внутри, если верить на ощупь, оставалось ещё больше половины. Орехи. Её личный запас счастья на случай нервного срыва. Она пережила с ними защиту диплома, разрыв с последним парнем.

— Вы мои талисманы, — прошептала Анна, целуя пачку, и спрятала свои драгоценности в ящик прикроватной тумбочки. Под стопку бумаги. Чтобы никто не нашёл.

Остальное — расчёска, кружка (керамическая, с трещиной, но милая) — разложила по местам.

Выпрямилась, огляделась.

— Можно жить, — сказала она себе. — Три месяца. Всего лишь три месяца.

Дверь открылась без стука.

Граф Леонард стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. В одной руке — кубок. Вид у него был такой, будто он зашёл попить воды, случайно забрёл не на ту кухню и теперь делает вид, что так и надо.

— Я не стучал, — спокойно сказал он.

— Я заметила.

— Я стучу, только когда хочу застать человека врасплох. А когда хочу просто войти — не стучу.

— Обычно люди делаю наоборот.

Анна замерла с карандашом в руке. Посмотрела на него. Он смотрел на неё. То самое выражение — ленивое, насмешливое, с искрами в глазах. «Я здесь хозяин. Я делаю что хочу. Ты — гостья. Потерпишь».