Она взяла кусок хлеба (чёрствого). Откусила. Прожевала. Проглотила.

За столом воцарилась тишина.

Не та, драматическая, когда все ждут удара грома. А та, неловкая, когда никто не понял, шутка это или оскорбление, и все боятся рассмеяться первыми. Даже сосед Анны слева перестал жевать — ложка замерла на полпути ко рту.

Граф смотрел на неё.

Лицо его не изменилось — та же полуусмешка, те же прищуренные глаза. Но что-то в глубине дёрнулось. На секунду мелькнуло — и исчезло. Удивление? Нет. Не то.

Потрясение.

Анна физически почувствовала это — как будто натянутая струна, по которой он вёл свой привычный, отточенный годами танец, вдруг лопнула. Комплимент был брошен, уловка срабатывала всегда — женщины краснели, смущались, оправдывались, благодарили или кокетливо отводили взгляд. Его коронный ход. Проверенный. Надёжный.

А эта… эта говорит про синяки размером с наручи.

Она не клюнула.

Граф Леонард де Винсэ, глава дома Винсэ, личный советник королевы, Бич Дамских Сердец, впервые за долгое время не знал, что сказать.

— Наручи… — сказал он наконец, и в его голосе прорезалось что-то новое. Не насмешка. Живой интерес. — Вы заметили?

— Трудно не заметить, — Анна откусила ещё хлеба. — Они натирают вам запястья. Кожаные вставки внутри тонкие и протёрлись. Если не замените, через неделю сотрёте кожу до крови.

— А, что вы заметили ещё? — спросил он спокойным бархатистым голосом.

Анна потянулась за хлебом, не удосуживаясь его взгляда.

— Дорогое оружие — я смотрю, при вас нет меча, но кинжал на поясе, и рукоять потёрта — вы берёте его каждый день. Значит, или параноик, или есть враги. Учитывая, кто вы, — второе.

Граф замер.

— Вы меня изучили, — сказал он тихо. — Вы здесь всего несколько часов.

Анна пожала плечами.

— Я историк. Это моя работа — замечать детали. У вас осанка солдата, но руки — музыканта. Значит, учились фехтованию, но играете на чём-то струнном. Лютня? Виола? Кожа на кончиках пальцев стёрта неравномерно. Гитара, если бы в этом мире была гитара. — Она выдохнула. — Я не изучала вас. Я просто смотрю.

Мужчина слева (советник) подавился супом и закашлялся. Дама в чёрном удивлённо вытаращилась. За соседним столом кто-то икнул.

Граф медленно откинулся на спинку стула. Сложил руки на груди. Раньше он этого не делал — Анна заметила, что весь вечер он сидел прямо, чуть наклонившись вперёд, в позе хищника, готового к броску. Сейчас он отодвинулся. Отстранился. Расслабил плечи.

Это был жест уважения. Или сдачи позиций — не разобрать.

— Лютня, — сказал он коротко. — Играю плохо, но люблю. А вы, — он прищурился, и Анна впервые заметила, что искры в его глазах, кажется, стали ярче, — вы очень странная.

— Я в курсе.

— Это не комплимент.

— А я и не просила.

Они смотрели друг на друга через стол, через свечи, через дым и запах жареного мяса. Между ними — два метра. Между ними — целая пропасть: миры, эпохи, привычки, правила, которые он писал сам для себя, и правила, которые она придумала, чтобы выжить.

Граф моргнул первым.

Опустил глаза, взял кубок, сделал глоток. И отвернулся — к соседу справа, заговорил о чём-то неважном (о лошадях, Анна уловила слово «жеребец»). Спектакль был окончен.

Анна выдохнула. Только сейчас заметила, что всё это время не дышала.

— Идиот, — прошептала она себе под нос и потянулась за вторым хлебом.

Ужин закончился через час. Анна не помнила, что ела дальше — мясо? рыбу? Какой-то пирог с чем-то сладким? Желудок наполнился, но вкуса она не чувствовала. Всё её внимание было направлено на то, чтобы не смотреть налево, где через три человека от неё сидел граф, разговаривал, смеялся (искусственно, фальшиво, она слышала эту фальшь за три метра), и ни разу больше к ней не обернулся.

Когда подали «сладкое» — мёд с орехами и вялеными ягодами — Анна поднялась, кивнула соседям и вышла.

Коридоры Цитадели были пусты и холодны. Факелы горели вполнакала. Она шла быстро, топая подошвами по камню (ей выдали домашние туфли, мягкие, но скользкие). Анна помнила путь назад, в свою комнату. Она ушла грубо не попрощавшись. Но ей было все равно. В голове шумело — от выпитого вина (один глоток, просто чтобы смочить губы), от сильного недосыпа, и от злости.

На себя.

— «Э-э нет Анна, будешь злиться на себя получишь гастрит, или язву, злись-ка лучше на графа. А себя хвали!» — Начала девушка разговор с собой. Она часто так делала, поскольку часто была одна. Эта привычка выработалась с детства.

— «А за что хвалить-то?» — спросила она себя.