Анна стиснула зубы. Сжала кулаки под в складках юбки (хорошо, что никто не видит). Выдохнула. Медленно, через нос, как учили на курсах по управлению гневом, которые она проходила после второго разрыва.

— Нассся, — прошептал кто-то справа.

Анна скосила глаза. Две фрейлины, прильнув друг к другу, перешёптывались за веерами. Голоса были едва слышны, но девушка разобрала каждое слово.

— …говорят, он разбил уже десятки сердец, — шептала одна, блондинка в голубом. — Графиня де Лак ушла в монастырь после того, как он провёл с ней ночь и не женился. А леди Эстель…

— А леди Эстель, — подхватила вторая, брюнетка с остреньким носиком, — до сих пор хранит его перчатку. Прошло два года! Говорят, она плачет каждую ночь. —женщины противно захихикали.

— Но как можно не влюбиться? — вздохнула блондинка. — Он же…

— Не произноси вслух, — шикнула брюнетка. — Услышит кто — засмеют. Но… да. Невозможно.

Анна отвернулась и уставилась в стену. Гобелен с вепрем вдруг показался ей невероятно интересным.

Невозможно не влюбиться.

Она вспомнила отца. Красивого, обаятельного, с той же ленивой усмешкой и привычкой смотреть на женщин как на развлечение. Он говорил маме «родная», когда хотел что-то получить. Он дарил цветы, когда возвращался после ночных отлучек. Он улыбался — так же, как этот граф. Уверенно. Снисходительно. И все вокруг говорили маме: «Какой у тебя муж, тебе же повезло». А мама страдала. А потом запила так, что её пришлось откачивать в реанимации.

Невозможно не влюбиться.

— Идиоты, — прошептала Анна. Настолько тихо, что даже Форин не услышал — только шевельнулись губы.

Она посмотрела на графа. Он стоял вполоборота к ней, слушая советника, и не глядел в её сторону. Ни разу. Даже краем глаза. Будто она была пятном на свежевымытом полу.

И в этот момент, чётко, ясно, как формулировку задачи на экзамене, Анна мысленно произнесла:

«Правило № 1. Не влюбляться в графа. Ни при каких обстоятельствах».

Глава 1. Прах архивов и пыль столетий

Библиотека имени Шести столетий спала.

Это было особое, тяжёлое затишье — не мирное, а то, которое наступает между полуночью и тремя часами утра. Воздух в архивохранилище стоял плотный, тёплый, пропитанный древностью до такой степени, что его можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо паштета. Пахло здесь не просто бумагой и чернилами. Здесь пахло временем. Сладковатой гнилью пергамента, которая уже не выветрится никогда. Медью от старых переплётов. Воском, падающим на дубовые столы сотни лет.

Анна сидела за дальним столом, прямо под единственной лампой, горевшей в этом крыле. Люминесцентный свет выбеливал её лицо, делал и без того бледную кожу прозрачной, а тени под глазами — почти чёрными. На ней был старый свитер темно голубого цвета, который помнил её студенческие годы, и светло голубые, джинсы с пятном от кофе на левом колене — никакого намёка на ту самую «серьёзность архивиста», которую требовал дресс-код. Но сейчас, в час ночи, дресс-код спал крепче, чем сама библиотека.

У девушки были светло-русые, слегка волнистые волосы, собранные в небрежный маленький хвостик. С двумя заколками по бокам, но непослушные пряди все равно вырывались и лезли в глаза. Поэтому Анна периодически поправляла их за ухо. Глаза — ясные, бледно-голубые, как весеннее утро, с искоркой лёгкой задумчивости.

Лицо у неё не было классической красоты, но именно в этой непритязательности и была прелесть — миловидное, с аккуратным носиком, тонкими бровями и чуть приподнятыми уголками губ, будто она вот-вот улыбнётся.

Ростом она была средним — не выделялась в толпе, но и не терялась. Всё в ней дышало простотой, но при этом чувствовалась какая-то внутренняя собранность, будто за этой внешней скромностью скрывается больше, чем кажется на первый взгляд.

Аня работала уже двенадцать часов подряд. Девушка чествовала усталость её мысли сплетались, а глаза слипались. Однако она все равно упорно изучала фолиант, который никто не хотел трогать.

«Забытый мир» — значилось на корешке, написанном вязью, от которой рябило в глазах. Книга была огромной: в длину с её предплечье, в ширину — с ноутбук, весом, наверное, с новорождённого телёнка. Переплёт из дубовых досок, обтянутых тёмной, потрескавшейся кожей, когда-то бывшей то ли свиной, то ли человеческой — об этом среди архивистов ходили мрачные шутки.

И запах от фолианта шёл тяжёлый, землистый, с нотками тлена.

Анна взяла эту книгу не потому, что любила риск. А потому, что за три года работы в архиве она перебрала всё, что можно, а этот фолиант лежал в закрытой витрине под табличкой «Осторожно. Не открывать без разрешения заведующего». Заведующий был в отпуске. Ключ от витрины Анна нашла в ящике его стола, между засохшей геранью и стопкой докладных о нехватке гречки в столовой.

«Ну что мне сделается? — подумала она тогда. — Книга — не бомба».

Теперь она в этом сомневалась.

Фолиант был странным.