Сплошное месиво из старых, затянувшихся шрамов и совсем свежих, воспаленных проколов. Моргана и её ковен десятилетиями выкачивали из него жизнь.

А кандалы... Тяжелые, огромные, покрытые ржавчиной и въевшейся грязью цепи намертво сковывали его руки и ноги. Они были много шире и массивнее тех, что когда-то носила я в подземелье сестры.

Но больше всего поражали его волосы. Кроваво-красные, густые и длинные, они разметались по грязной подушке и тяжелым водопадом спадали с края кровати прямо на холодный земляной пол.

Я всмотрелась в его лицо. Заостренные, хищные черты, провалившиеся щеки, длинные, остроконечные уши... Но если мысленно убрать эту жуткую, мертвенную истощенность, оставленную пленом, — он был невероятно, невообразимо красив.

Правильные, благородные черты лица, совершенная лепка скул и губ.

Настоящий Темный фейри Неблагого дома — именно так представители этой древней расы описывались в одной из книг, которую прислал мне император.

Я сглотнула подступивший ком, подняла дрожащие руки и закрыла глаза, полностью отдаваясь своей сути кровавой фейри.

Я потянулась к его крови. Почувствовала вязкую, гнилостную дрянь, которой ведьмы годами травили его кровь, удерживая древнее существо в искусственном сне. Сконцентрировав всю свою волю, я начала тянуть. Медленно, каплей за каплей, я вытягивала из его вен этот темный яд, заставляя его распадаться и исчезать прямо в воздухе.

Когда последняя капля отравы покинула его тело, я бессильно опустила руки. Кейган тут же крепко обхватил меня за талию, прижимая к себе и не давая осесть на пол от нахлынувшей слабости.

Мы все замерли.

В камере повисла мертвая, звенящая тишина.

Слышно было лишь наше прерывистое дыхание.

Ждали. Минуту. Две. Три.

И тут он резко открыл глаза.

Я вздрогнула.

В полумраке темницы вспыхнули два горящих, светящихся рубиновым огнем омута.

Он резко, как дикий, смертоносный зверь, повернул голову. В его красном, пылающем взгляде не было абсолютно ничего человеческого, ничего вменяемого.

Только первобытная, обнаженная ярость и животный инстинкт убийцы.

Его светящиеся глаза молниеносно, за доли секунды, метнулись от одного к другому.

Он с первого же взгляда, словно просвечивая нас насквозь, мгновенно определил истинную природу каждого, кто находился в камере.

Когда он оскалился, в ярком свете грибниц блеснули острые, хищные клыки.

Я сама не поняла, как это произошло. Глаз просто не уловил движения.

Вот он лежал на кровати, иссушенный и безвольный, а в следующее мгновение — он уже сидит.

Еще один неуловимый миг — и он стоит на ногах.

Его глаза не моргали. Бешеный, сумасшедший взгляд исподлобья пробирал до костей.

Еще один миг и он оказался вплотную к императору.

Отец стоял прямо перед Эрэйном, смотря ему в глаза.

Император не дрогнул, лишь его звериная аура взметнулась невидимым щитом, готовым отразить смертельный удар.

Тяжелые кандалы на руках и ногах фейри с оглушительным лязгом дернулись, натянувшись до предела.

Металл со скрежетом впился в его плоть, не дав ему приблизиться еще на сантиметр и броситься на Эрэйна.

В воздухе мгновенно и очень резко запахло паленой плотью, но отец даже не поморщился.

Его сила поражала. Если он мог перемещаться даже в кандалах… что будет, когда он выберется…

Стены камеры глухо содрогнулись.

Сработал древний защитный механизм, установленный Морганой на случай пробуждения её главного кошмара.

Из каменной кладки с тихим шипением выдвинулись скрытые трубки. В следующее мгновение прямо на него, со всех сторон, ударил мелкий дождь из концентрированного сока рябины — самый страшный, разъедающий яд для дивного народа.

Я закричала, потому что легкие мгновенно обожгло. Концентрированный сок рябины, распыленный в воздухе, был смертельным ядом для дивного народа, и моя полукровная суть взвыла от невыносимой боли.

Кейган отреагировал молниеносно. Его живые тени черным, разъяренным смерчем взвились под потолок, с жутким скрежетом ломая скрытые в стенах механизмы.

Император Эрэйн, глухо выругавшись, обнажил клинок. Размахивая мечом с нечеловеческой скоростью, он высекал снопы искр, разрубая на части ядовитые медные трубки, из которых хлестала отрава.

Отец рычал и скалился, дико озираясь, но вдруг его горящий, пылающий безумием взгляд метнулся ко мне.

Он замер на долю секунды и тяжело, с громким присвистом втянул носом отравленный воздух.

Он понял, кто я. Почувствовал свою кровь.

Его истощенная грудь судорожно вздымалась. Он зарычал еще сильнее, и в этом первобытном, леденящем душу звуке прорвалось что-то немыслимое.

Фейри рванулся вперед с такой чудовищной, сокрушительной мощью, что один из тяжеленных железных кандалов с оглушительным грохотом вырвался прямо с огромным куском каменной кладки!