А затем мы все, словно по невидимой команде, снова повернулись в сторону толстых железных прутьев, за которыми так ни разу и не шелохнулся мой отец.

Я вздрогнула, когда горячие, сильные пальцы Кейгана ободряюще коснулись моей руки. Его прикосновение было легким, но полным безмолвной, надежной поддержки.

— Ты чувствуешь, что с ним? — тихо спросил мой дракон, склонившись к самому моему уху.

Я прислушалась к рубиновой нити, туго натянутой в моей груди.

— Он глубоко спит. Но его кровь... она нечистая. Она вязкая, отравленная чем-то темным и чужеродным.

В этот момент белая ворона в руках Виолы затрепыхалась и с тихим хлопком снова обернулась девчонкой.

Мать императора поспешно отступила на шаг, а Абигейл бессильно рухнула коленями прямо на стылый земляной пол.

Её серое, грязное, словно половая тряпка, платье едва прикрывало тощие лодыжки. Виола тут же попыталась её поднять, и Кейган, шагнув вперед, без лишних слов помог подняться истощенной пленнице на ноги.

— Вы ведь не отдадите меня им? Я всё правильно услышала? — пролепетала Абигейл, цепляясь грязными пальцами за рукав Кейгана, но смотря на императора.

— Слово императора, — непререкаемым тоном отчеканил Эрэйн. — С нами тебе ничего не угрожает. Но всё, что знаешь об Ордене Возрождения, ты должна будешь рассказать.

— Император?! Вы император!

— Именно. Эрэйн Норвелл.

— Ох… — девчонка была явно в шоке. —Вы правда меня заберете отсюда?! Вы не оставите меня здесь?!

— Я же сказал: слово императора.

Из девчонки словно выпустили весь скопившийся воздух. Она судорожно, со всхлипом выдохнула и обхватила свои худые плечи руками, содрогаясь то ли от холода, то ли от пережитого шока.

Когда Виола и Кейган немного отступили в сторону, давая ей пространство, Абигейл кивнула острым подбородком в сторону железной клетки.

— Этот... он здесь давно. Очень давно, — её голос дрожал в полумраке. — По рассказам Морганы, он находится в этой камере больше четырех десятков лет. И он всё время в этом неестественном, наведенном сне. Я думаю, что Моргана сама до жути его боялась. Она только брала у него кровь... Эта Моргана — она просто чокнутая ведьма! Её нельзя оставлять на свободе!

В моей голове всё пошло кругом. Больше четырех десятков лет? Он всё это время просто спит? Это было невероятно, чудовищно! Но... если он был в глубоком сне всё это время, то как же тогда родилась я? От осознания того, что именно сотворили с ним моя мать и Моргана, меня снова замутило от обжигающего отвращения.

Мы все снова повернулись к железной клетке. Кейган подошел вплотную к решетке.

Густая Тьма клубящимся потоком сорвалась с его пальцев, проникла в старый железный замок, и тот с глухим лязгом поддался. Дверь со скрипом отворилась.

Кейган и Эрэйн первыми шагнули внутрь камеры. Леди Виола выразительно посмотрела на меня, и я сразу поняла её без слов. Я подошла к Абигейл и крепко подхватила девчонку под острый локоть, чтобы та не завалилась на пол от слабости.

Мы с белой ведьмой пока остались стоять снаружи, у самых прутьев.

Император и Глава Тайной канцелярии уже стояли, склонившись над старой кроватью. Я закрыла глаза, потянулась своей магией к окружающему пространству и мысленно приказала. Магические грибницы, густо покрывающие земляные своды, послушно вспыхнули в несколько раз ярче. В камере стало светло, как днем.

Открылся леденящий душу вид на эту жуткую спальню-тюрьму.

Виола шагнула следом за мужчинами. Она приблизилась к кровати, внимательно осмотрела лежащего на ней пленника, а затем все трое повернулись и посмотрели на меня сквозь открытую решетку.

— Ты можешь что-то сделать с его кровью, Кристина? — тихо, но очень четко спросила мать императора.

Я снова прислушалась к себе, к своей сути кровавой фейри.

— Да... — мой голос окреп. — Мне кажется, я смогу вытянуть эту гадость, которой отравлена его кровь.

Кейган протянул мне свою большую, надежную руку, приглашая войти.

— Тогда давай попробуем.

Мы с белой ведьмой протиснулись сквозь открытую решетку и подошли к кровати. Кейган тут же мягко перехватил меня за талию, вставая позади, словно живой, нерушимый щит.

А я, затаив дыхание, наконец-то смогла вблизи рассмотреть собственного отца.

Он лежал на жестких, прогнивших досках, и даже в этом бессознательном, изломанном состоянии в нем безошибочно угадывалась нечеловеческая, дивная природа.

Он был высоким — гораздо выше Кейгана или императора, — невероятно гибким и жилистым, но сейчас пугающе, до боли истощенным.

Из одежды на нем были лишь грубые, потертые штаны. Босой. Старая серая рубашка была расстегнута на впалой груди, а её рукава — небрежно закатаны выше локтей.

Мой взгляд скользнул по его предплечьям, и меня затошнило от подступившего к горлу ужаса.

Вся его бледная, полупрозрачная кожа на венах была жестоко исколота.