Рома.
Он был здесь. Не в коридоре, не в машине, а прямо здесь, в этой стерильной белизне.
Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый хрип. Меня тут же охватила паника. Я не могу дышать? Трубка?
— Тише, тише, — его большая, теплая ладонь легла мне на лоб. — Не дергайся. У тебя трубка. Сейчас уберут. Дыши.
Врачи засуетились. Неприятное, давящее ощущение в горле, позыв к рвоте — и вот, наконец, воздух. Свободный, прохладный воздух ворвался в легкие.
Я закашлялась. Грудную клетку пронзила такая острая боль, будто меня разрубили пополам мечом, а потом сшили ржавой проволокой. Из глаз брызнули слезы.
— Воды… — прошептала я одними губами.
К губам прижалась влажная марля. Я жадно втянула капли влаги.
— Живая, — выдохнул Рома.
Я посмотрела на него. В его глазах было столько облегчения, что меня саму чуть не накрыло волной эмоций. Он улыбнулся — криво, устало, но это была самая красивая улыбка в мире.
— Я же обещал, что буду рядом, — шепнул он.
Я хотела улыбнуться в ответ, хотела сказать «спасибо», хотела назвать его тем самым словом, которое вырвалось перед операцией. Но сил не было. Темнота снова накатила мягкой волной, и я провалилась в сон, унося с собой ощущение его руки на моей ладони.
***
Дни потянулись вязкой, серой чередой. Реанимация сменилась палатой интенсивной терапии, потом — обычной палатой.
Боль стала моей постоянной спутницей. Она жила в центре груди, напоминая о себе при каждом вдохе, каждом движении. Но это была правильная боль. Боль исцеления.
И всё это время рядом были они. Мои церберы.
Егор и Рома установили какое-то негласное дежурство. Днем, пока Егор был в зале, со мной сидел Рома. Вечером приезжал брат, мрачный и молчаливый, как грозовая туча.
Только вот что-то изменилось.
Рома… он снова стал другим.
Как только меня перевели в палату и я начала приходить в себя, он словно щелкнул выключателем. Тот нежный, заботливый парень, который целовал меня в доме родителей, который шептал «не плачь» в гостевой спальне, исчез.
Вместо него вернулся «друг брата».
Он был безупречен. Он помогал мне вставать, подставляя свое каменное плечо. Он подавал воду, поправлял подушку, приносил бульоны. Но делал это с лицом профессиональной сиделки. Никаких лишних взглядов. Никаких касаний дольше необходимого.
Он выстроил ту самую стену, которую обещал. Только теперь она была из бронированного стекла. Я видела его, но не могла достучаться.
— Давай, потихоньку, — скомандовал он, помогая мне сесть на краю кровати.
Был третий день после операции. Врачи сказали — надо ходить.
Я зашипела сквозь зубы, чувствуя, как натягивается шов.
— Больно? — спросил он ровным голосом, не глядя мне в глаза. Он смотрел на капельницу.
— Терпимо, — буркнула я, опираясь на его руку. Его бицепс был твердым, как камень. — Ром…
— Встаем на счет три. Раз, два…
Мы встали. Голова закружилась, ноги были ватными. Я инстинктивно вцепилась в него обеими руками, прижавшись лбом к его плечу.
Запах. Тот самый. Смесь дорогого парфюма и табака (он снова начал курить, я чувствовала).
Я замерла, вдыхая его.
— Рома, — прошептала я ему в футболку. — Посмотри на меня.
Он замер. Я чувствовала, как напряглось его тело.
— Кира, нам надо дойти до двери и обратно. Врач сказал расхаживаться.
— К черту врача. Я сказала — посмотри на меня.
Он медленно, неохотно опустил голову. В его глазах была сталь. Холодная, непробиваемая сталь.
— Что?
— Почему ты так себя ведешь? Как робот.
— Я веду себя нормально. Помогаю тебе.
— Ты ведешь себя так, будто мы чужие. Будто не было того вечера у родителей. Будто я не звонила тебе перед операцией.
Его желваки дернулись.
— Кира, — голос стал жестче. — Ты была под препаратами. Ты боялась. Ты говорила вещи на эмоциях. Забудь.
— Я назвала тебя любимым, — напомнила я, глядя ему в зрачки. — Это тоже препараты?
— Да, — отрезал он, отводя взгляд. — Это стресс. Страх смерти. Тебе нужна была опора, я оказался рядом. Вот и всё. Теперь ты жива, здорова, и всё возвращается на круги своя.
Меня словно ударили.
— «Возвращается»? — переспросила я, чувствуя, как обида жжет глаза. — То есть для тебя это было просто… ролью? Благотворительностью?