Она снова повернулась ко мне, и её взгляд стал мягче, но в нем горел профессиональный азарт.

— Кира, послушай меня. Ты дура, если думаешь, что шрам — это конец. Это начало.

— В смысле?

— В смысле, что кукольных личиков — миллион. А личность — одна. Твой шрам — это история. Это драма. Это доказательство силы. Мы не будем его прятать. Мы его подчеркнем.

Я смотрела на неё, открыв рот.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Представь: съемка в белье, кружево, кожа… и этот шрам. Это будет бомба. Это будет манифест. «Красота вопреки». Ты станешь иконой для всех, кто пережил что-то подобное. Ты нам нужна, Кира. Именно такая. Живая, со шрамами, настоящая.

Я чувствовала, как внутри меня загорается искра. Она говорила то, что я чувствовала вчера перед зеркалом, но боялась сформулировать. Мой шрам — не уродство. Это моя сила.

— Вы больная, — прорычал Егор, вскакивая со стула. Его лицо налилось багровым цветом. — Вы хотите выставить её увечье напоказ?! Ради хайпа?!

— Ради искусства и правды, — парировала Алиса спокойно. — И ради денег, кстати. Очень хороших денег.

— Да пошли вы со своими деньгами! — заорал Егор. — Кира, ты же не будешь её слушать? Это извращение!

Я посмотрела на брата. На его перекошенное злобой и заботой лицо. Потом на Алису, которая ждала моего ответа. Потом на закрытую дверь, за которой, я знала, стоял Рома (он вышел покурить, но наверняка уже вернулся).

— Буду, Егор, — тихо, но твердо сказала я. — Я буду её слушать. Потому что она видит во мне человека, а не инвалида.

— Ты пожалеешь! — рявкнул он.

— Может быть. Но это будет моё решение.

Алиса довольно улыбнулась и подмигнула мне.

— Я знала, что у тебя есть яйца, детка. Выздоравливай. Мы ждем тебя.

Она встала и направилась к выходу, оставив Егора задыхаться от бешенства, а меня — с новым смыслом жизни и четким пониманием: я больше не буду прятаться. Ни от камер, ни от людей, ни от Ромы. Особенно от Ромы.

Как только Алиса вышла я повернулась к брату..

— Что ты сказал Роме? — спросила я, буравя его взглядом. Голос дрожал, но не от слабости, а от сдерживаемой ярости.

Егор даже не посмотрел на меня. Он пнул ножку стула, на котором только что сидела Алиса, словно пытаясь выместить на мебели свою злость.

— Ничего, — буркнул он, отворачиваясь к окну.

— Не ври мне, Егор! — прорычала я, привставая на локтях и игнорируя острую боль в грудине. — Он ведет себя странно. Он шарахается от меня, как от чумной. Он смотрит сквозь меня! Это твоих рук дело.

Брат медленно повернулся. На его губах играла злая, кривая усмешка, от которой мне стало не по себе.

— Странно? — переспросил он с издевкой. — Он ведет себя так, как должен был вести с самого начала. Пока ты, вертихвостка, не сбила его с пути своими юбками и капризами.

Меня затрясло. Это слово — «вертихвостка» — прозвучало как пощечина. Грязная, незаслуженная пощечина от самого родного человека.

— Что ты ему сказал? — чеканя каждое слово, повторила я, чувствуя, как кровь стучит в висках.

Егор пожал плечами, всем своим видом показывая, что считает тему закрытой. Он расправил плечи, нависая над кроватью своей привычной глыбой.

— Что вы не будете вместе. Всё. Я запрещаю, и я это не одобряю. Мы поговорили как мужчины и поняли друг друга. Обсуждать нечего.

Вот так просто. «Я запрещаю». Как будто мне пять лет, и я прошу конфету перед обедом. Как будто Рома — это его ручная собачка, которой дали команду «фу».

Я смотрела на него — на своего родного брата, который всегда был моей скалой, моей защитой, который учил меня давать сдачи — и не узнавала его. Передо мной стоял чужой, озлобленный человек, упивающийся своей мнимой властью и праведностью.

— С каких пор ты стал таким уродом, Егор?

Егор замер. Его брови поползли на лоб, а лицо вытянулось от искреннего шока. Он ожидал слез, истерики, криков, но не этого.

— Чего?

— Того, — я сглотнула горький ком в горле, глядя ему прямо в глаза. — Ты был лучшим братом на свете. Ты носил меня на руках. Ты был моим героем. А сейчас... Когда ты превратился в... это? В тюремщика? В человека, который готов сломать мне жизнь и растоптать мои чувства, лишь бы потешить свое эго?

— Я тебя защищаю! — рявкнул он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Мои слова задели его за живое.