— Да я не про воздух! — запаниковала я, лихорадочно глядя в зеркальце. — Я про то, что я… ну… не готова! Я без укладки, в старых джинсах! Это же знакомство с родителями!

— И что? Ты же не замуж за меня выходишь, чтобы парад устраивать, — хмыкнул он, выходя из машины. — Расслабься. Они у меня простые.

«Не замуж». Эти слова кольнули где-то под ребрами, но я быстро прогнала это чувство.

— Тут красиво.

Калитка распахнулась, и навстречу нам выкатилось — по-другому и не скажешь — маленькое, солнечное чудо.

Женщина лет пятидесяти, невысокая, пухленькая, в цветастом фартуке поверх платья. У нее было круглое доброе лицо, румяные щеки и глаза, которые лучились таким теплом, что можно было греться.

Следом за ней вышел мужчина. Высокий, мощный, с такой же широкой грудью, как у Ромы, только седой и с небольшим, солидным животиком, который, впрочем, не портил его спортивной стати.

— Ромка! — закричала женщина, всплеснув руками. — Приехал, блудный сын! Саш, гляди, доехал все-таки!

Я вышла из машины на ватных ногах. Рома уже был в объятиях матери, которая, несмотря на свой рост, умудрилась пригнуть его к себе и расцеловать в обе щеки.

— Мам, ну задушишь, — смеялся Рома, но я видела, как он расслабился. Рядом с этой женщиной он перестал быть «Гризли» и стал просто сыном.

Отец подошел степенно, хлопнул Рому по плечу так, что звук разнесся по двору:

— Здорово, боец. Раздался в плечах, гляди-ка. Американские харчи на пользу пошли?

— Привет, пап.

— А это кто у нас? — взгляд мамы, цепкий и лукавый, мгновенно переместился на меня.

Рома поспешил представить меня:

— Мам, пап, знакомьтесь. Это Кира. Сестра Егора, помните я рассказывал?

— Кира… — протянула женщина, и ее улыбка стала еще шире, если это вообще было возможно. Она подбежала ко мне и, не спрашивая разрешения, обняла меня так тепло и крепко, что я сразу почувствовала себя дома. От нее пахло ванилью и дрожжами. — Какая красавица! Боже мой, какая куколка! Рома, ты где такую красоту прятал? Я Надежда Александровна, — представилась она, отстраняясь и оглядывая меня с ног до головы. — А этот медведь седой — Александр Николаевич. Не бойся его, он только с виду грозный, а так — валенок.

— Надь! — возмутился отец, но глаза его смеялись. — Какой я тебе валенок? Я глава семьи! Здравствуй, дочка. Добро пожаловать.

— Здравствуйте, — я улыбнулась, чувствуя, как щеки заливает румянец. — Очень приятно. У вас тут… невероятно красиво.

— Наконец-то! — Надежда Александровна молитвенно сложила руки на груди, глядя на Рому. — Наконец-то, Господи! Привез! Девушку привез! А то я уж думала, до пенсии буду только твои синяки по телевизору разглядывать да с собакой твоей воображаемой разговаривать!

Рома напрягся. Я увидела, как его уши начали краснеть — редкое зрелище.

— Мам, подожди, — начал он, выставляя руки вперед. — Это не… Кира просто…

Мама махнула на него рукой и снова посмотрела на меня, восхищенно вздыхая. Прекрасная женщина.

Я посмотрела на него. Он мялся, как школьник, пойманный за курением. Ему было неловко. Он пытался объяснить, что я «не та», но при этом привез меня к родителям, за триста километров, в свой личный мир.

И тут во мне проснулся тот самый чертенок, которого я обещала держать на цепи.

— Подожди.— перебила я Рому, мило улыбаясь и беря его под руку. — А что, он раньше никого не привозил?

— Да кого он привозил! Ни-ко-го! Тридцать лет парню, а он все бобылем скачет. Кобель, прости Господи! Только и слышим: «Мам, некогда», «Мам, я на сборах», «Мам, там все несерьезно». Я уж думала, он у нас вообще по женщинам не специализируется, только по мордобою!

— Мама! — простонал Рома, закрывая лицо рукой.

— Что «мама»? — подхватил Александр Николаевич, подмигивая мне. — Мать правду говорит. Мы уж ставки делали, когда он остепенится. А тут — гляди, какую лань привез. Глаз не оторвать! Ты его, Кира, в ежовых рукавицах держи. Он парень хороший, но дурной местами. В меня пошел.

Я рассмеялась, глядя на пунцового Рому.

— Обязательно, Александр Николаевич. Я с ним строго. Шаг влево, шаг вправо — расстрел.

— Вот это наш человек! — обрадовалась Надежда Александровна. — Наш характер! Пойдемте в дом, чего на пороге стоять? У меня пироги стынут, борщ наварен. Ромка, ты Киру не мори голодом, она вон какая тоненькая, в чем только душа держится! Откармливать будем!

Она ухватила меня за вторую руку и потащила в дом, щебеча на ходу.

Я обернулась через плечо. Рома стоял у машины, качая головой, но на губах у него играла та самая теплая, настоящая улыбка.

— Ну, попал ты, дядя Рома, — одними губами произнесла я.