Кира сидела рядом и ее будто совсем не смутило то, что я сказал. Вот от слова вообще. Она ерзала в кресле, крутила радио, то и дело поглядывая на меня сияющими глазами.

— Нет! — заявила она категорично. — Какой домой? Я слишком живая для дома. Ром, я хочу отпраздновать.

— Шампанское нельзя, — напомнил я, включая поворотник. — Танцы на столе — тоже, я морально не готов.

— Да ну тебя с твоим алкоголем. Я хочу… — она задумалась, глядя в окно на серую московскую осень, а потом вдруг хлопнула в ладоши. — Каток! Я видела вывеску в торговом центре, который мы проезжали. Крытый каток!

Я чуть руль не выпустил.

— Кира, ты серьезно? Ты и лед? Ты на ровном асфальте спотыкаешься.

— Я отлично держу равновесие! — возмутилась она. — И вообще, это моя мечта. Скользить, ветер в волосах, романтика… Ну пожалуйста, Ром! Я никогда не стояла на коньках. А вдруг я умру и так и не узнаю, что такое «тулуп»?

Запрещенный прием. Она знала, что после слов «а вдруг я умру» я сделаю все, что угодно. Даже если придется надеть пачку и станцевать “Лебединое озеро”.

— Ладно, — вздохнул я, разворачиваясь. — Но если ты сломаешь ногу, я Егору скажу, что это ты сама на меня упала.

***

Я чувствовал себя гигантом в стране лилипутов. Прокатные коньки жали, лед выглядел подозрительно твердым, а вокруг носились дети, которые катались лучше, чем наша сборная по хоккею.

Кира, зашнурованная в белые фигурные коньки, выглядела боевой и решительной. Ровно до того момента, пока не шагнула на лед.

Ее ноги тут же разъехались в разные стороны, как у новорожденного жирафа. Она взвизгнула, замахала руками, пытаясь ухватиться за воздух, и неминуемо рухнула бы, если бы я не поймал ее за шиворот пуховика.

— «Отлично держу равновесие», говоришь? — хмыкнул я, ставя ее вертикально.

Кира вцепилась в мой рукав мертвой хваткой. Глаза у нее были по пять рублей.

— Это лед бракованный! — заявила она, пытаясь собрать ноги в кучу. — Он слишком скользкий! Почему никто не предупредил, что он настолько скользкий?

— Это физика, детка. Сила трения стремится к нулю.

— Ром, не умничай, а держи меня! Я сейчас сяду на шпагат, и это будет финал моей модельной карьеры!

Я рассмеялся. Впервые за долгое время — искренне, легко.

Мы двинулись вдоль бортика. Это было жалкое зрелище. Я ехал спиной вперед, держа ее за обе руки, а Кира семенила мелкими шажками, согнувшись в три погибели и смотря исключительно себе под ноги.

— Выпрямись, — командовал я. — Колени мягче. Смотри на меня, а не на лед. Он никуда не денется.

— Я не могу! У меня ноги живут своей жизнью! Они хотят разъехаться и жить отдельно!

Она была смешная. В дурацкой вязаной шапке, с красным носом, перепуганная и упрямая.

— Давай, мелкая. Доверься мне. Я не дам тебе упасть.

Я потянул ее на себя, набирая небольшую скорость.

— А-а-а! Рома, тормози! Мы разобьемся!

— Не ори, распугаешь детей. Просто скользи. Вот так. Левой, правой.

Постепенно она поймала ритм. Ее хватка на моих руках чуть ослабла. Она подняла голову, посмотрела на меня, и на ее лице появился детский восторг.

— Еду! Рома, я еду! Офигеть!

Она улыбалась так широко, что у меня внутри что-то екнуло. В этот момент она была такой… настоящей. Не больной, не проблемной, не «сестрой друга». Просто счастливой девушкой.

И тут какой-то мелкий пацан на хоккейных коньках подрезал ее.

Кира дернулась, потеряла равновесие и полетела назад.

Я среагировал на инстинктах. Рванул ее на себя, перехватывая за талию, чтобы не дать удариться затылком об лед. Но инерция — бессердечная стерва.

Мы упали вместе.

Глухой удар, скрежет лезвий, и вот мы лежим посреди катка. Я снизу, выступая в роли амортизатора, Кира — сверху, распластавшись на мне.

На секунду повисла тишина.

— Ты цела? — прохрипел я, чувствуя, как лед холодит спину через куртку.

Кира приподняла голову. Ее лицо оказалось в сантиметрах от моего. Шапка съехала набок, выбившиеся пряди волос щекотали мне щеку.

— Вроде да, — прошептала она. — А ты? Я тебя не раздавила?

— Ты весишь как пушинка, не льсти себе.

Она не спешила вставать. И я не спешил ее скидывать.

Мы лежали на льду, глядя друг другу в глаза. Вокруг шумели люди, играла какая-то попса, но для меня звук выключили. Я чувствовал тяжесть ее тела на своем, чувствовал, как ее бедро прижимается к моему, как ее дыхание — теплое, пахнущее мятной жвачкой — касается моих губ.