Ответ приходил мгновенно, ударяя под дых. Да, черт возьми. Я хотел этого. Я хотел, чтобы она была моей. Только моей.

А потом включался мозг.

Нет.

Куда тебе, Романов? Ты же сломанный механизм. Ты живешь от боя до боя. Ты привык к свободе, как к наркотику. Ты грубый, ревнивый собственник. Ты сожрешь её своей ревностью, ты задушишь её своим контролем, как это делает Егор. А она… она птица. Ей летать надо. И сердце у неё хрустальное. Один твой косяк — и оно треснет.

Я смотрел, как она смеется над шуткой фотографа, и меня накрывала черная тоска.

И все-таки — да.

Потому что без неё воздух казался пресным.

— Снято! — крикнула Алиса. — Всем спасибо, все свободны! Кира, ты богиня!

Кира выдохнула, плечи её опустились, и «королева» снова превратилась в уставшую девчонку. Она нашла меня глазами в полумраке и улыбнулась. Устало, но так тепло, что мои сомнения снова пошатнулись.

— Домой, босс?

— Домой.

Дома нас ждала тишина. Мы оба вымотались так, что сил на разговоры не было. Кира ушла к себе, буркнув «спокойной ночи», а я остался в гостиной, чувствуя себя заряженной батарейкой, которую забыли вытащить из устройства.

Тело гудело. Но не от тренировок.

Всю эту неделю я жил в режиме монаха-схимника. Я сдерживал слово, данное Егору. Я не прикасался к ней, не смотрел лишний раз (по крайней мере, старался не палиться), держал дистанцию.

Но мой организм бунтовал.

Кира честно соблюдала наш «договор». Днем она ходила в джинсах и толстовках, застегнутая на все пуговицы. Никаких провокаций. Никаких «забыл надеть штаны».

Но была одна проблема. Ночь.

Я страдал бессонницей. Джетлаг прошел, но нервное напряжение не отпускало. Я ворочался на диване до трех ночи, слушая тишину.

И каждую ночь, ровно в три пятнадцать, дверь её комнаты тихонько скрипела.

«Ночной дожор».

Кира пробиралась на кухню. Она думала, что я сплю. Она двигалась на цыпочках, бесшумно, как призрак.

Я лежал в темноте, затаив дыхание, и слушал. Вот она открывает холодильник. Полоска света разрезает полумрак. Звякает ложка о стекло. Она достает йогурт или творожок.

Сегодня было так же.

Скрип. Легкие шаги босых ног по паркету.

Я лежал спиной к кухне, накрывшись одеялом с головой, но мой слух, обостренный как у зверя, ловил каждый звук.

Щелчок дверцы холодильника.

Я не выдержал. Медленно, стараясь не шуметь, я стянул одеяло и повернулся.

Кира стояла у открытого холодильника.

Договор «о приличиях» на ночное время, видимо, не распространялся. На ней была короткая шелковая сорочка на тонких бретелях. Белая. В холодном свете лампы холодильника ткань просвечивала, очерчивая контуры её тела — узкую талию, крутой изгиб бедер, темные кружки сосков.

Она стояла, опираясь одной ногой о другую, и ела йогурт.

Она слизывала ложку. Медленно. Задумчиво.

Я лежал в темноте, вцепившись пальцами в обивку дивана, и чувствовал, как меня разрывает. Кровь мгновенно ударила в пах, превращая его в камень. Это было больно. Это было невыносимо.

Она запрокинула голову, допивая остатки из баночки, и её шея изогнулась белой лебединой линией.

— Блядь… — беззвучно прошептал я.

Мое обещание Егору трещало по швам. Мне хотелось встать. Прямо сейчас. Подойти к ней, развернуть, прижать к этому чертову холодильнику и взять её. Грубо, жадно, без всяких прелюдий. Чтобы она выгнулась, чтобы застонала, чтобы забыла свое имя.

Она закрыла холодильник. Темнота снова поглотила комнату.

Шуршание шагов. Скрип двери в её комнату. Щелчок замка.

Всё. Шоу окончено.

Я остался лежать в темноте, тяжело дыша, с пульсом под двести и эрекцией, которой можно было колоть орехи.

Спать? Какой, к черту, спать.

Я резко сел, сбросив одеяло. Провел ладонями по лицу, стирая выступивший пот.

— Ты жалок, Романов, — прорычал я себе под нос. — Ты просто жалок.

Я встал и пошел в ванную.

Холодный душ не помогал. Вода била ледяными иглами, но внутри меня полыхал пожар. Перед глазами стояла эта картинка: белая сорочка, свет холодильника, движения её губ.

Я уперся лбом в мокрую плитку, зажмурился. Рука сама скользнула вниз.

Это было унизительно. Как в пятнадцать лет. Дрочить в душе, пока за стеной спит девушка, которую ты хочешь до безумия, но не можешь тронуть.