В тот вечер Савина впервые осталась ночевать в пекарне. Не потому, что не могла дойти домой. Просто села у печи, положила рядом деревянного волчонка с отломанным ухом и сказала, что если кто-то попробует жалеть ее вслух, она выльет на него отвар от кашля. Никто не попробовал. Даже Брис.

Брис вообще изменился странно.

Снаружи почти не изменился. Все так же ворчал, проверял окна, спорил с Маттисом о гвоздях, прятал лучший нож в местах, которые я находила слишком быстро, и делал вид, что Март раздражает его больше всех на свете. Но теперь он не исчезал без слова. Если уходил во двор, говорил: «Я к поленнице». Если шел с Маттисом на мельницу, бурчал: «Не потеряйтесь без меня». Однажды принес мне криво вырезанную деревянную табличку и бросил на стол, будто это была не работа нескольких вечеров, а случайная щепка.

На табличке было написано: «Кладовая. Не запирать».

— Чтобы все видели, — сказал он. — А то взрослые забывают.

Мы прибили табличку в тот же день.

Тавиан остался в пекарне.

Сайран предложил ему комнаты в Кронхейме только один раз. Не как требование. Как возможность. Тавиан выслушал, посмотрел на меня, потом на Сайрана и спросил:

— Там можно будет самому закрывать дверь?

Сайран ответил честно:

— В королевском крыле двери закрывают стражи.

— Тогда нет.

Больше Сайран не предлагал.

Вместо этого он договорился, что Тавиан будет приезжать в Кронхейм на короткие встречи, когда сам захочет. Сначала мальчик отказался. Потом согласился на одну поездку, если с ним поедут я, Маттис и Брис. Брис сказал, что ему вообще не нужно в Кронхейм, но поехал, потому что «кто-то должен смотреть, чтобы короли не врали про двери». В королевской галерее Тавиан увидел портрет Аларисы. Стоял перед ним долго. Не плакал. Просто смотрел на женщину с темными волосами и мягким упрямым взглядом, которую ему теперь называли матерью.

После этого он попросил у Сайрана одну вещь: не портрет, не игрушку, не королевский знак. Маленькую дорожную кружку Аларисы, с трещиной у ручки. Сайран отдал ее сразу. Теперь кружка стояла на полке Тавиана рядом с его шарфом и листом, где он сам написал свое имя.

Сафри начала помогать у прилавка.

Сначала только заворачивала хлеб в ткань. Потом стала принимать медяки. Потом однажды сама сказала покупателю, что сдача лишняя, и вернула монету. Женщина в зеленом платке после этого объявила всей улице, что у «Теплого порога» теперь самый строгий казначей. Сафри покраснела так сильно, что спряталась за мешок с мукой, но вечером сама пересчитала выручку дважды.

Она все еще боялась звона ключей. Мы не держали ключей в передней комнате. Если кто-то приходил с большой связкой, Маттис молча указывал на крюк у ворот: оставить там или не входить. Несколько человек обижались. Больше не приходили. Никто по ним не скучал.

Энвар после извлечения шипа слышал мир иначе. Иногда слишком громко, но уже не так, будто чужой зов живет под кожей. Он научился сам говорить: «Тише», если в доме становилось шумно. И дом слушал. Не магией — людьми. Брис замолкал на полуслове, Сафри прикрывала крышку котелка мягче, Норель шепотом ругалась на свою миску. Сайран, когда приезжал, снимал кольцо еще у калитки и отдавал Ровену или мне в тканевом мешочке. Энвар однажды посмотрел на это и сказал:

— Теперь оно звучит не так.

Сайран не спросил, хорошо это или плохо.

Просто кивнул.

Норель росла быстрее всех. Не ростом — словами. Сначала «мое», потом «тепло», потом «Брис дурной», что сам Брис почему-то счел признаком ума. Она все еще уходила в волчонка, если пугалась, но уже возвращалась легче. Савина говорила, что ее искра цепляется за дом, как маленький зверек за подол. Я не знала, насколько это лекарское объяснение, а насколько Савина просто устала говорить строго. Но Норель и правда стала меньше мерзнуть.

Март и Рошен остались у нас временно, потом для них нашли тетку в дальнем поселке. Тетка приехала сама, с открытыми руками и с таким плачем, что Март сначала спрятался под стол, а потом вылез только потому, что тетка села на пол и стала ждать. Не тянуть. Не звать громко. Ждать. Через два часа он подполз к ней за хлебом. Через три — уснул у нее на коленях. Они уехали через неделю. Рошен не хотел прощаться, поэтому Брис сказал ему, что это не прощание, а проверка дороги. Рошен поверил больше ему, чем всем нам.

С тех пор из пекарни уходили не только раны. Иногда уходили дети — к найденным родным, в другие теплые дома, к людям, которых проверяли так тщательно, что Маттис однажды сказал: «Скоро мы будем проверять даже их кур». Савина ответила, что куры часто честнее хозяев, но проверить не повредит.

Каждый уход был трудным.