Не потому, что я хотела оставить всех при себе. Это была бы другая форма жадности, только с теплым лицом. Трудно было потому, что дом успевал привыкнуть. К шагам, к голосам, к кружкам, к ночным страхам, к тому, кто не ест лук, кто прячет яблоки, кто просыпается от дождя. Когда ребенок уходил туда, где ему могло быть хорошо, мы все равно пекли вечером больше хлеба, чем нужно. Руки не сразу понимали, что за столом стало на одно место меньше.

Сайран приезжал не каждый день.

Сначала часто: с документами, людьми для ремонта, мукой, сведениями из архивов, новыми списками. Потом реже, потому что Кронхейм требовал своего. Открытые архивы потянули за собой жалобы родов, обвинения, проверки, угрозы на границах, споры о королевской клятве. Часть альф была в ярости, что закон порога теперь признан выше права рода забрать ребенка силой. Часть матерей и отцов приехали к «Теплому порогу» с письмами, игрушками, родимыми приметами, надеждой и страхом. Некоторые находили. Некоторые нет. Иногда Савина после таких дней уходила во двор и долго стояла у поленницы, потому что в доме нельзя было рыдать при тех, кто еще ждал ответа.

Сайран больше не приходил как мужчина, которому достаточно появиться, чтобы мир освободил ему место.

Первый месяц он останавливался у калитки и ждал, пока кто-то заметит. Брис однажды специально делал вид, что не видит, почти десять минут. Сайран стоял под дождем. Потом Норель высунулась из окна и крикнула:

— Король мокрый!

Брис сказал, что пусть будет, но все равно открыл.

Во второй месяц Сайран стал приносить не только документы, но и то, что просили дети. Не подарки как подкуп. Вещи по делу. Для Тавиана — копии писем Аларисы, где были зачеркнутые строки и смешные замечания на полях. Для Сафри — счетную доску, потому что монеты у прилавка иногда путались. Для Энвара — мягкие восковые затычки для ушей, сделанные без серебра. Для Норель — вторую миску он не принес, потому что у нее уже было две, а третья, по словам Савины, могла испортить характер. Поэтому принес маленькую деревянную ложку. Норель тут же заявила, что ложка тоже ее и Брис не трогать.

Для меня Сайран ничего не приносил без спроса.

Один раз привез тонкий золотой браслет, старинный, из королевского хранилища. Показал на ладони и сразу сказал:

— Не как дар. Это принадлежало хранительнице очага при дворе до того, как род Риальт отстранили. Я хотел вернуть.

Я посмотрела на браслет. Красивый. Тонкая работа. Листья, маленькие знаки огня, почти стертая надпись на внутренней стороне.

— Не сейчас, — сказала я.

Он закрыл ладонь.

— Хорошо.

Не обиделся. Не стал объяснять, почему это важно. Просто увез обратно. Через неделю прислал копию описи хранилища, где этот браслет числился уже не собственностью короны, а временно удерживаемой вещью рода Риальт до решения Эвентины Риальт. Вот это я приняла. Не браслет. Правку в бумаге.

В конце третьего месяца Сайран приехал вечером.

Не с отрядом. С одним Ровеном, который остался у дома напротив и, кажется, уже давно смирился с тем, что в Снеговом Броде его знают не как грозного королевского воина, а как «того, который не звенит мечом у детей». Сайран был в простом темном плаще, без волчьей застежки. В руках нес мешок муки и связку писем. Снег падал ему на волосы, на плечи, на ресницы. Он дошел до крыльца и остановился.

Внутри было шумно.

Сафри спорила с Брисом, потому что он неправильно сложил сдачу. Брис утверждал, что покупатель сам виноват, если не умеет считать. Энвар у печи говорил Норель, что ложкой не стучат по миске, если рядом люди. Норель отвечала, что ложка ее. Тавиан читал вслух письмо Аларисы, спотыкаясь на длинных словах, но упрямо продолжая. Савина ругалась в задней комнате с Маттисом о том, как хранить сушеную полынь, и оба были неправы по-своему.

Дом жил.

Я стояла у стола, месила тесто для утренних булок с медом и слышала стук.

Не тяжелый. Не властный. Три коротких удара. Пауза. Еще один.

Норель подняла голову.

— Гость.

Брис выглянул в окно.

— Король.

— Гость, — поправила Сафри.

Тавиан отложил письмо и посмотрел на меня. Не испуганно. Просто проверяя, как всегда проверял границы.

Я вытерла руки о полотенце и пошла к двери.

Открыла не сразу.

Не потому, что хотела заставить Сайрана ждать. Просто теперь дверь не открывалась автоматически ни перед королем, ни перед прошлым, ни перед болью. Я открывала ее, когда сама была готова.

Сайран стоял на крыльце в снегу. Мешок муки у ног. Письма в кожаной сумке. На правой руке не было кольца. Треснувшее кольцо Волчьего Венца пока не восстановили: новые мастера работали над ним вместе с хранителями очага, которых начали искать по старым спискам. Сайран носил временную печать, но сейчас и ее не было видно.

— Можно войти? — спросил он.

Те же слова, которые когда-то казались невозможными для волчьего короля.

Я посмотрела на него и не увидела человека, которого можно простить одной сценой. Такое бывает только в плохих песнях. Я видела мужчину, который ошибся страшно, признал это публично, потерял часть власти, открыл архивы, продолжал исправлять то, что не исправляется быстро, и все равно оставался тем, кто однажды не спросил меня в Лунном зале.

Любовь не вернулась как праздник.