Он встал у двери так, чтобы не закрывать проход и не стоять над детьми. Одной рукой придержал створку, второй — косяк выше серой линии. Улица за его спиной была бледной, настороженной, с пустыми корзинами у соседних домов и предупреждающей лентой у колодца. Никто не подходил. Все смотрели издалека.

Маттис принес сухие поленья и сложил у печи. Брис обычно сказал бы, что он слишком шумит, но Бриса не было. Эта мысль ударила так резко, что я едва не уронила лучину.

— Тавиан, — сказала я, заставляя голос держаться ровно. — Твоя бумага где?

Он вздрогнул.

— В ящике.

— Ты хочешь, чтобы она лежала там?

Он не понял сразу, но потом посмотрел на прилавок. Тот самый ящик, который он сам закрыл после слов чужого писаря. Мертвые бумаги нужно держать закрытыми. Чужая фраза все еще сидела в доме, как заноза.

Тавиан подошел к ящику, открыл его и достал лист с записью о своей смерти. Руки у него дрожали, но он не дал бумаге упасть.

— Я живой, — сказал он.

Не громко. Не для улицы. Для дома.

Печь не вспыхнула, но дым у устья дернулся вверх, в трубу.

Савина коротко кивнула.

— Дальше.

Сафри стояла с Норель у лавки. Глаза у нее были мокрые, но она уже не закрывала уши. Я присела перед ней.

— Сафри, в доме есть что-то твое?

Она сжала бинтованные пальцы.

— Хлеб.

— Где?

Она показала на маленькую тряпицу под лавкой. Там лежал кусок, который она купила в первый день. Уже черствый, твердый, но не выброшенный. Ее первый честно купленный хлеб.

— Хочешь оставить его в доме?

Она кивнула.

— Где?

Сафри огляделась. Не быстро. Серьезно, как будто выбирала не место для сухаря, а границу собственной жизни. Потом подошла к полке возле печи и положила хлеб рядом с деревянным волчонком.

— Здесь, — сказала она. — Не под столом.

Огонь не появился. Но в печи что-то тихо щелкнуло, как камень, который отпускает мороз.

Энвар смотрел на Сафри, потом на печь. Его повязка за ухом была чистой, но кожа вокруг нее оставалась красной.

— Я слышу меньше, — сказал он вдруг.

— Это хорошо, — ответила Савина.

— Нет. Сейчас... дом как будто далеко.

Я подошла к нему.

— Что в доме твое?

Энвар долго молчал. У него почти ничего не было. Тряпка, хлеб, повязка, место у печи. Детям, которых превращали в номера, редко оставляют вещи, чтобы они могли сказать «мое».

Потом он поднял маленькую чистую тряпку, которую держал после извлечения шипа.

— Это.

— Почему?

— Когда боль ушла, я ее держал.

— Куда положим?

Он подошел к печи не сразу. Сначала посмотрел на Сайрана у двери. Тот стоял неподвижно, не вмешиваясь. Энвар заметил это. Дошел до края печи и положил тряпку на камень сбоку, подальше от устья.

— Тут, — сказал он. — Чтобы не слышать дверь.

Дым в печи пошел вверх сильнее. Не пламя, но тяга вернулась.

Норель снова заскулила. У нее на висках уже проступала шерсть. Сафри испуганно попыталась удержать ее за плечи, потом сама отпустила, вспомнив правило. Малышка сползла на пол и попятилась под лавку.

— Не хватать, — сказала Савина. — Пусть сама.

Я легла ладонью на пол перед лавкой. Не подсовывая руку к ней. Просто оставила на виду.

— Норель, где твое место?

Она рычала. Маленькое горло не справлялось с этим звуком, и оттого он был еще страшнее. В ее глазах то появлялся ребенок, то зверек, которому слишком холодно.

— Миска, — сказал Тавиан тихо.

— Что?

— Ее миска. Она прячет под лавку.

Я посмотрела. Под лавкой действительно стояла маленькая глиняная миска с отколотым краем. Норель притащила ее туда вчера и рычала на всех, кто пытался переставить. Я думала, это просто детская упрямость. Но, может, именно так у трехлетнего ребенка начинается дом: с миски, которую никто не забирает.

— Норель, — сказала я, — миска твоя. Хочешь оставить ее здесь?

Из-под лавки высунулась маленькая рука. Потом вторая. Норель подтянула миску к себе и прижала к груди.

— Мое, — сказала она.

Печь вздохнула.

Не образно. Камень внутри действительно дал низкий, глубокий звук, словно где-то в дымоходе сдвинулся застрявший воздух. Дым рванул вверх, и в устье показалась тонкая красная линия под одним из новых поленьев.

Сайран у двери не двинулся, хотя я видела, как его плечи напряглись. Он хотел помочь. Не знал как. И поэтому впервые за все время не делал ничего лишнего.

Остался Брис.

Его место было пустым.

Я посмотрела в сторону кладовой. Там лежал свернутый мешок, на котором он спал, когда делал вид, что не остается. На стене рядом виднелись свежие зарубки от его ножа: он проверял дерево, искал слабые места. Ругался, что окно скрипит, что Маттис забил гвоздь криво, что Сафри слишком близко поставила кружку к краю. Ворчал на все, потому что иначе пришлось бы признать, что он запоминает дом.

— Не надо, — сказал Тавиан.

Я повернулась.

— Что?