Лорента ушла не сразу. Сначала ее люди прибили к столбу у колодца копию распоряжения о наблюдении. Потом Мирдан оставил у крыльца предупреждающую ленту с печатью надзора, но не посмел переступить порог. Потом они построились и медленно пошли к площади, оставляя улицу шептаться.

Я закрыла дверь.

Внутри было слишком тихо.

Сайран стоял у стены, с таким лицом, будто его удерживает только обещание не пугать детей. Савина смотрела на распоряжение через окно. Тавиан сел на пол под боковой ставней, как будто ноги перестали держать. Сафри обнимала Норель. Энвар закрыл уши, хотя никто уже не говорил громко.

Маттис вернулся через заднюю дверь, когда улица почти опустела.

— Ровен ушел по следу Бриса до северной канавы, — сказал он. — Дальше след сбит. Но у старой дороги нашли кусок ткани. Его. И еще след взрослого сапога, свежий.

— Его взяли? — спросила я.

— Не знаю. Похоже, он сам свернул к лесу, а взрослый шел позже.

Сайран резко повернулся к двери.

— Я иду.

— Нет, — сказала я.

Он посмотрел на меня так, будто это слово больше не выдержит.

— Брис в опасности.

— Да. И остальные тоже. Сейчас дом под наблюдением, хлеб под запретом, улица испугана, дети на грани. Если мы все уйдем за Брисом, Астор получит то, что хотел: пустую пекарню и детей без порога.

— Я не оставлю мальчика в лесу.

— И не оставишь. Но пойдешь не один и не прямо сейчас, пока за домом смотрят.

Он шагнул ближе.

— Время работает против него.

— Против всех.

В пекарне стало жарче.

Не от печи.

Сайран это понял и остановился.

Норель под одеялом тихо заскулила. Сайран закрыл глаза, взял себя в руки и отошел к лавке.

— Что предлагаешь? — спросил он.

— Дом закрывает ставни. Полностью. Для улицы мы выполняем наблюдение: не продаем хлеб. Но внутри готовим. Маттис проверяет задний ход. Савина — детей и лекарства. Ты забираешь Ровена, но не отряд, и через час идешь к северной канаве. Не по главной дороге. По мучной тропе Маттиса. Я...

— Нет.

— Не начинай.

— Ты нужна здесь.

— Я нужна там, где Брис может не поверить взрослым с королевским запахом.

— И здесь, где дети держатся за твой голос.

Это была правда.

От этого хуже.

Сафри вдруг тихо сказала:

— Я могу держать Норель.

Я повернулась к ней.

— Что?

— Если ты пойдешь. Я могу держать Норель. И Тавиан может дверь. И Энвар слышит, если кто-то зовет.

Бедная моя девочка. Она снова раскладывала взрослую беду по детским рукам, потому что так было привычнее.

Я подошла к ней и присела.

— Ты не должна заменять меня.

— А Брис не должен быть там.

Ответить было нечем.

Тавиан поднялся с пола.

— Я хочу, чтобы ты пошла за ним.

— Тавиан...

— Он вернулся бы за мной.

Он сказал это спокойно.

И я поняла, что это правда. Брис ворчал бы, ругался, говорил, что ему все равно. Но вернулся бы.

Сайран смотрел на детей.

И, кажется, понимал то же, что и я: решение уже не может быть только взрослым.

— Тогда так, — сказала Савина. — Риальт идет. Сайран идет. Ровен с ними. Маттис остается. Я остаюсь. Дом закрыт. Если через два часа не вернетесь, Маттис ведет детей через задний ход ко мне.

Маттис кивнул.

— Смогу.

— Сафри, — сказала Савина, — ты не держишь Норель, если она в звере. Ты зовешь меня. Тавиан, дверь открываешь только на мой голос или Маттиса. Энвар, если услышишь зов, говоришь сразу, не терпишь. Поняли?

Дети кивнули.

Я посмотрела на Сайрана.

— Без отряда.

— Без отряда.

— Без зова.

— Без зова.

— Если Брис бежит от тебя, ты не хватаешь его первым.

Он сжал губы.

— Если он бежит к обрыву?

— Тогда хватаешь.

— Хорошо.

Пекарня закрывала ставни одну за другой.

Маттис заколотил переднее окно дополнительной доской. Не намертво — так, чтобы можно было открыть изнутри. Тавиан помогал держать гвозди. Сафри складывала хлеб в корзину для детей и для дороги. Энвар сидел у печи и повторял Норель, что «дверь без ключа». Савина проверяла задний ход.

Я взяла мешочек с пеплом, кусок хлеба, ткань Бриса, найденную у канавы, и свой старый плащ.

Сайран ждал у порога без меча в руке, но с ним на поясе. В лес без оружия идти было бы уже не правилом, а глупостью. Дети видели меч, но он держал плащ так, чтобы рукоять не бросалась им в глаза.

Я уже открыла дверь, когда печь за моей спиной вдруг захрипела.

Не треснула.

Не вспыхнула.

Именно захрипела, будто дым пошел не в трубу, а обратно в горло дома.

Савина развернулась первой.

— Огонь.

Пламя в печи стало низким, синим по краям.

На пороге, у самой нижней доски, проступила тонкая серая печать.

Не наша.

Не королевская.

Холодная.

Круг с раскрытой ладонью под луной.