На следующее утро очередь за хлебом стала длиннее.

Люди приходили с корзинами, мешочками, монетами, дровами, слухами. Я продавала хлеб, считала муку, меняла корку на горсть сухих яблок, маленький каравай — на катушку ниток. Сафри складывала чистые тряпки. Тавиан следил, чтобы малышка Норель не скатывалась с мешка у печи. Брис проверял заднее окно каждые десять минут и ругался, если кто-то оставлял проход заставленным.

Маттис Верн появился после полудня.

Я узнала его по мешку муки на плече и молчаливому виду человека, которому проще поднять балку, чем начать разговор.

Высокий, крепкий, с темно-русыми волосами, перевязанными на затылке, он остановился у двери и снял шапку.

— Савина сказала, крыша течет.

— Савина многое говорит без спроса.

— Да.

Он посмотрел на очередь, на прилавок, на печь, на детей. Не задержался взглядом на ожогах. Это мне понравилось.

— Я Маттис. Мельник. Иногда чиню то, что не стоит чинить.

— Эвентина.

— Знаю.

Слишком просто. Без «та самая».

— Что за мука?

— Не Борекова. Лучше. В долг.

— Я не просила.

— Савина просила.

— Она тоже не имела права.

Маттис подумал.

— С ней трудно спорить.

Из-за его спины донеслось:

— Вот и не спорь, Риальт! Бери муку, пока мельник не поумнел!

Савина стояла у соседнего двора с корзиной трав и видом женщины, которая не вмешивается, а просто управляет дорогой.

Я сдалась не из слабости.

Из расчета.

Мука была нужна. Маттис выглядел надежнее Борека. И если Снеговой Брод сам начинал вплетать пекарню в свои обмены — мука, дрова, ремонт, хлеб, новости, — это давало нам защиту лучше, чем одиночная дверь.

— Запишем долг, — сказала я.

Маттис кивнул.

— Запишем.

Он прошел в задний двор осмотреть крышу. Брис тут же последовал за ним.

— Он не один пойдет, — сказал мальчишка.

— Маттис?

— Кто угодно.

Мельник посмотрел на него без обиды.

— Можешь смотреть. Только под гнилую балку не лезь.

— Я сам знаю.

— Хорошо.

И Брис пошел.

Не потому что ему разрешили. Потому что его не прогнали.

До вечера Маттис успел забить дыру над задней стеной, заменить одну доску у крыльца и сказать, что печную трещину лучше замазать завтра, когда дом остынет хотя бы на час. Я не знала, как он собирался уговорить пекарню остыть с четырьмя детьми внутри, но решила думать об этом утром.

Короткий покой закончился перед сумерками.

Сначала на улице стало тихо.

Слишком резко.

Очередь уже разошлась, последние покупатели ушли, Норель спала у печи, Сафри разматывала и снова наматывала чистую ленту на свою кружку, Тавиан подметал муку у стола. Брис сидел на подоконнике, держа нож в рукаве.

Он услышал первым.

— Сапоги, — сказал он.

Маттис, который складывал инструменты у задней двери, поднял голову.

Через несколько ударов сердца я тоже услышала шаги.

Не торопливые. Уверенные. Несколько человек. Они не шли покупать хлеб. Покупатели топчутся, переговариваются, заглядывают в окно. Эти подошли прямо к двери.

Стук был официальный.

Три удара.

Пауза.

Еще один.

Норель проснулась и сразу попыталась спрятаться под мешок. Сафри соскользнула с лавки. Тавиан встал перед ней. Брис бесшумно спрыгнул с подоконника.

Я вытерла руки о передник.

На ладонях осталась мука.

— К задней двери не бежать, — сказала я тихо. — Пока не скажу. Маттис?

— Я здесь.

Он встал так, чтобы видеть и переднюю дверь, и проход во двор.

Савины не было. Это плохо.

Но дом был.

Печь горела.

И дети видели, что я иду к двери не с криком, не с паникой, не с ножом. Просто иду.

— Кто там?

За дверью ответил мужской голос:

— Королевский надзор. Откройте для проверки.

Сафри издала тонкий звук и зажала рот обеими ладонями.

Я подняла засов.

Не распахнула дверь. Приоткрыла ровно настолько, чтобы видеть людей и не дать им сразу войти.

На крыльце стояли трое.

Двое в дорожных плащах с белым знаком на рукаве. Третий — сухой мужчина с кожаной папкой под мышкой. Не стражник. Чиновник. Такие не хватают первыми. Они сначала читают.

— Эвентина Риальт? — спросил он.

— Да.

Его глаза быстро скользнули по моему лицу, волосам, переднику, муке на руках. Он ожидал увидеть другое. Ведьму из слухов, наверное. Или придворную беглянку в грязном шелке. Пекарский передник ломал чужую картинку хуже любого спора.

— По распоряжению королевского надзора все найденные несовершеннолетние оборотни без родовых документов должны быть переданы уполномоченным лицам для установления происхождения и безопасного размещения.

Он говорил гладко.

Слишком гладко для мокрого крыльца, старой пекарни и детей, которые за моей спиной перестали дышать.

— Покажите распоряжение.

Он достал бумагу из папки.