— Зато без ключа, — ответила Сафри.

Брис не нашел, что сказать.

Ночь прошла кусками.

Сафри просыпалась от каждого звука на улице. Тавиан дважды вставал проверить окно. Брис не спал почти до утра: я слышала, как он то садится, то снова ложится, как нож тихо стукает о пол, когда он меняет руку. Я сидела у печи и считала дрова.

Дров оставалось мало.

Муки — тоже.

Денег хватало на несколько дней, если покупать только самое нужное. Но теперь нас было четверо. Пятеро, если считать Савину, которой надо было платить, потому что ее работа не становилась бесплатной от моей беды.

Утром я замесила тесто больше, чем вчера.

Не потому, что могла позволить себе больше муки. Потому что не могла позволить себе не продавать хлеб.

Когда на Хлебной улице появился первый запах ржаной корки, у окна остановились люди. Сначала двое. Потом трое. К полудню возле двери уже стояла короткая очередь, хотя я не вывешивала никакой доски.

— Сколько? — спросила женщина в зеленом платке, та самая, что говорила со мной у колодца.

— Медяк за малый, два за большой.

— Дорого.

— Тогда медяк за малый, полтора за большой, если принесете свои дрова к вечеру.

Она прищурилась.

— Торгуешься как местная.

— Учусь быстро.

Женщина купила два малых хлеба и ушла, но через час ее сын принес связку тонких дров.

Это было важнее прибыли.

К вечеру у нас появилась половина мешка муки в долг от Борека, три связки дров, немного соли, старая детская рубаха от соседки и новости.

Новости в Снеговом Броде входили в дом вместе с корзинами.

— На площади говорят, что старая пекарня опять открылась.

— У реки видели людей с южной дороги.

— Писарь сегодня бледный ходит.

— В постоялом дворе спрашивали женщину в дворцовом платье.

Последнее сказала старуха, купившая самый маленький хлеб и заплатившая двумя монетами, одна из которых была почти стерта.

Я не подняла глаз сразу. Сначала завернула ей хлеб в тонкую ткань, потом спросила:

— Кто спрашивал?

— Не наши. Плащи хорошие. Сапоги чистые. Один с белой нашивкой на рукаве.

Королевская печать могла быть белой.

Или любая другая.

— Что вы сказали?

Старуха хмыкнула.

— Что дворцовые женщины у нас каждый день по грязи ходят. Пусть сами смотрят.

Я протянула ей хлеб.

— Спасибо.

— Не за что. Я не для тебя. Не люблю, когда чистые сапоги думают, что город — это их коврик.

Брис услышал.

Он сидел на лестнице в кладовую, откуда видел и дверь, и прилавок. После ночи он не ушел. Утром сказал, что переждет, пока улица пустая. Потом — пока продадим хлеб, потому что с толпой выйти неудобно. Потом — что Сафри плохо завязала бинт и он посмотрит, чтобы она его не размотала.

Теперь он строгал деревянную щепку ржавым ножом и делал вид, что не слушает каждое слово.

— Чистые сапоги — плохо, — сказал он, когда старуха ушла.

— Не всегда.

— Всегда.

— Савина тоже носит чистые сапоги, когда успевает.

Он фыркнул.

— У нее злые сапоги. Это другое.

Сафри тихо засмеялась.

Смех вышел короткий, почти испуганный. Она сразу зажала рот ладонью, будто звук мог навлечь наказание.

Никто не наказал.

Тавиан посмотрел на нее, потом на меня. Я просто выкладывала новый хлеб на полку, как будто детский смех в пекарне был обычным делом.

Может, когда-нибудь так и будет.

В тот день появилась Норель.

Сначала я решила, что под дверью пищит котенок.

Звук был тонкий, почти неслышный. Я как раз считала монеты за прилавком, Тавиан складывал чистые тряпки, Сафри сидела у печи с миской теплой воды для бинтов. Брис точил нож о камень у задней стены, раздражая Савину, которая зашла проверить ожоги и осталась пить травяной отвар.

Писк повторился.

Все дети замерли.

Савина поставила чашку.

— Это не кот.

Я вышла к двери, но открыла не сразу.

После утренних новостей я уже не верила случайным звукам. Подошла к окну, сдвинула ткань и посмотрела вниз.

На крыльце лежал сверток.

Серое одеяло. Старое, мокрое по краям. Оно шевелилось.

Я открыла дверь.

Холод вошел в пекарню вместе с запахом снега и чужой дороги.

В свертке была девочка.

Маленькая. Года три, не больше. Лицо красное от холода, волосы темные, прилипли к вискам. Она была в тонкой рубашке, поверх которой кто-то намотал кусок старого платка. На одной ноге носок, второй не было.

Она не плакала как ребенок.

Она скулила.

И звук этот был не совсем человеческий.

— Не стой, — резко сказала Савина за моей спиной. — Вноси.

Я подняла сверток осторожно. Девочка оказалась горячей и одновременно холодной: лоб пылал, пальцы были ледяные. Она не открывала глаз, только сжималась при каждом движении.

Когда я внесла ее в пекарню, Тавиан отступил к стене. Сафри закрыла рот руками. Брис вскочил.