Листья прилипают к его коже, словно живые. Марика закрывает глаза и начинает напевать что-то на языке, который я не понимаю. Её голос – низкий, хрипловатый – заполняет комнату, переплетаясь с шумом джунглей за окном.

Я сижу, затаив дыхание, не решаясь прервать ритуал.

– Держи, – вдруг говорит Марика, протягивая мне оставшиеся листья. – На лоб.

Я киваю и осторожно прикладываю влажную массу к его горячему лбу. Кир морщится, его дыхание на секунду сбивается.

– Это нормально? – тревожно спрашиваю я.

– Значит, работает, – Марика продолжает напевать, а её пальцы рисуют странные знаки в воздухе над его грудью.

Я сжимаю его руку сильнее, шепчу:

– Держись...

Листья на его лбу темнеют на глазах, будто впитывая не только пот, но и саму болезнь. Через несколько минут Марика замолкает и открывает глаза.

– Теперь ждём, – говорит она просто.

– И... это поможет?

– Помогает, но не всем, – её тёмные глаза становятся непроницаемыми. – Но Кир сильный. Он справится.

Я замираю, понимая, что передо мной – не просто экономка.

– Ты... хорошо его знаешь?

Марика улыбается, и в этой улыбке – целая жизнь, которую я не могу даже представить.

– Я знаю всех маршалов этого дома, дитя.

Она встаёт, оставляя меня с Киром и этими словами.

А я остаюсь. Сжимаю его руку. Слежу, как листья постепенно чернеют.

И жду.

Пятый день.

Я просыпаюсь от собственного кашля – горло пересохло, будто надышалась пеплом. Голова тяжёлая, тело ломит от неудобной позы – я снова заснула в кресле у его кровати.

Кир лежит неподвижно, как и вчера. Только дыхание стало ровнее, а лоб уже не пышет жаром.

– Доброе утро, маршал, – шепчу я, протирая глаза.

Мои пальцы автоматически тянутся к тазу с водой. Тряпка, отжим, лёгкие движения по его лицу. Я уже научилась делать это почти профессионально – знаю, как обойти шрам на скуле, как не задеть порез на подбородке.

Дверь открывается без стука – это Марика с чашкой какого-то отвратительно пахнущего отвара.

– Опять не спала? – бросает она мне взгляд, полный упрёка.

– Спала, – вру я, принимая от неё чашку.

– Враньё. У тебя под глазами синяки.

Я пожимаю плечами и осторожно приподнимаю голову Кира, чтобы напоить его. Он глотает рефлекторно – маленькая победа, которую мы с Марикой праздновали три дня назад, когда он впервые перестал давиться.

– Сегодня Вайс придёт, – говорит Марика, принимая пустую чашку. – Надо будет перевернуть его, обработать спину.

Я киваю. Пролежни – новая угроза, с которой мы боремся, как можем.

Вайс появляется ближе к полудню – высокий, гибкий, с кожей цвета тёплой бронзы. Его улыбка слишком белая на фоне загара, а глаза – почти золотые, как у всех бейросцев.

– Привет, землянка, – хлопает он меня по плечу, как старого друга.

За эти пять дней я успела привыкнуть к его фамильярности.

– Он сегодня шевелился? – Вайс подходит к кровати, оценивающе осматривая Кира.

– Нет, – вздыхаю я.

– Ничего, очнётся. Маршалы крепкие, как скалы.

Мы с ним синхронно берёмся за плечи Кира, а Марика поддерживает ноги. Переворот – сложная операция, требующая слаженности.

– Раз-два-три!

Его тело тяжёлое, мёртвенно-неподвижное. Когда мы укладываем его на живот, я сразу замечаю новые красные пятна на пояснице – первые признаки пролежней.

– Чёрт, – бормочу я, хватаясь за баночку с мазью.

Вайс тем временем начинает массировать Киру плечи – долгие, уверенные движения, которые должны разогнать кровь.

– Ты знаешь, он когда-то...

– Вайс, – резко обрывает его Марика.

Я замираю с мазью в руках:

– Что «когда-то»?

Мать и сын переглядываются. Вайс пожимает плечами:

– Когда-то он вытащил меня из джунглей. Кел'тари уже готовили котёл – думали, из землянского полукровки суп получится.

Мои пальцы непроизвольно сжимаются на баночке.

– Он... что, один пришёл?

Вайс усмехается:

– С двумя ножами и гранатой в зубах. Вынес полплемени, пока нёс меня на спине.