– О, так ты следишь за мной? — поднимаю брови, чувствуя, как злость подкатывает к горлу. – Какая милая забота бывшего.

– Я не... — он резко обрывает себя, делает глубокий вдох. – Ты... твоё жильё. Квартира нравится?

Я смотрю на него с недоверием. Это что, Кир Шеп беспокоится о моём комфорте? Тот самый человек, которому было плевать, как я долечу и что будет со мной.

– Да, Кир, — вздыхаю я. – У меня есть крыша над головой, горячая вода и даже окно с видом не на стену. Чего еще желать?

Он хмурится, трёт подбородок.

– Твоё пособие... его хватает?

Тут я не могу сдержать смешок.

– Конечно, хватает, это ведь ты устроил мне эту «стандартную» выплату? Спасибо, конечно, но я могу обойтись и без твоей заботы.

Его лицо странно искажается — будто он пытается сдержать улыбку, но тут же вспоминает, что злится.

– Ты должна... иметь достаточно, — бормочет он. – Чтобы на всё хватило.

Я наклоняю голову, изучая его. Он ведёт себя так странно — нервно, неуверенно. Это совсем не тот Кир, которого я знала.

– Мне хватает, — говорю уже мягче. – Спасибо. Хотя мог бы просто извиниться, а не деньгами откупаться.

Он резко поднимает голову, и в его глазах вспыхивает что-то отчаянное и горькое.

– Саша, прилетай на Бейрос. Я был не прав. Билет я оплачу.

Сердце бешено колотится в груди, когда его слова доходят до сознания. «Прилетай на Бейрос». Эти три слова вызывают странное тепло в животе, всплеск радости, но я тут же одёргиваю себя.

Нет, Саша, стоп. Вспомни всё. Вспомни, как он смотрел на тебя, тогда, как не дрогнув сердцем, просто выгнал. Вспомни ту боль.

– Ты серьёзно? – мой голос дрожит, но я выпрямляю спину. – Ты думаешь, можно просто позвонить после двух месяцев молчания и сказать «прилетай»? Как будто ничего не было?

Кир морщится, будто ему на ногу наступили, его пальцы сжимаются в кулаки. – Я сказал, что был не прав.

– О, вот как это работает? – я чувствую, как гнев поднимается изнутри горячей волной. – Ты плюёшь мне в душу, вышвыриваешь из своего дома, словно ненужную вещь, отправляешь на Землю, а потом просто говоришь «извини» — и всё?

– Я не... — он начинает, но я резко прерываю:

– Нет, Кир. Я не вернусь. У меня здесь жизнь, работа, друзья. Мне не нужны твои извинения и неопределённость — сегодня ненавидишь, завтра зовёшь обратно. Я хочу спокойной жизни, с надёжными людьми, которые не предадут меня. Я помню, как ты прогнал Рику. Я тогда не понимала почему, за что. А теперь сама оказалась в таком же положении. Тебе просто плевать на людей, на их чувства. Ты вроде человек, но при этом мёртвый внутри, ты не чувствуешь, не понимаешь, не сочувствуешь. И да, ты не умеешь любить. Теперь я в этом убедилась, хотя не верила, как такое возможно.

На голограмме его лицо становится каменным, но я вижу, как дёргается мышца на скуле.

– Ты действительно счастлива там? — его голос звучит хрипло, а я теряюсь от смены темы. Несколько секунд молчу.

– Да! — лгу я, слишком громко. – Очень! Никаких маршалов, никаких приказов, никаких... — мой голос срывается, «никаких игр с моими чувствами».

Тишина. Долгая, тяжёлая. Он смотрит на меня так, будто пытается разглядеть что-то за моими словами. Я скрещиваю руки на груди — инстинктивно, защищая то, о чём он даже не догадывается.

– Как хочешь, — наконец говорит он, и в его голосе появляется знакомая ледяная нотка. – Но если передумаешь...

– Не передумаю, — резко прерываю я. – Прощай, Кир.

Голограмма гаснет, прежде чем он успевает что-то ответить. Комната наполняется тишиной, такой громкой после этого разговора. Я медленно сползаю на пол, обхватываю колени и закрываю лицо руками.

Ты правильно всё сделала. Он не изменился и не изменится. Он просто не умеет по-другому.

Но почему тогда в груди такая пустота? Почему пальцы сами тянутся к чипу, чтобы перезвонить?

Я резко встаю и иду на кухню. Наливаю стакан воды дрожащими руками.

– Всё правильно, — шепчу себе. – Для ребёнка нужно стабильное окружение. Без скандалов, без эмоциональных американских горок. Без него. Да и какой из него отец?