Дверь распахивается с такой силой, что она ударяется о стену.

Саша врывается внутрь, запыхавшаяся:

– Ты... ты встал! – её голос дрожит, но не от страха. От чего-то другого.

Она протягивает руку, чтобы помочь.

Я отшатываюсь:

– Я справлюсь сам.

– Не говори глупостей! – её голос звенит, как клинок. – Ты едва на ногах стоишь.

Она не уходит. Подходит ближе. Мокрая, прохладная, свежая. Я бы хотел выпить её всю без остатка. Присвоить, сделать своей навсегда. Но…всегда есть это ненавистное «но».

Нет.

Она подходит ко мне. Смело. С вызовом в глазах.

– Сколько дней я за тобой ухаживала, а ты... Неблагодарный. Неужели ты даже «спасибо» сказать не можешь?

Я замираю.

Её ладонь – горячая, влажная от воды – обжигает мою кожу.

– Я не просил...

– Заткнись, – она перебивает меня, зло сверкая глазами. – Просто заткнись и позволь мне помочь.

И что-то во мне...Сдаётся.

Я позволяю ей подвести меня к кровати. Она поправляет мои подушки.

– Ложись, – приказывает она.

И я...

Повинуюсь.

Впервые в жизни.

Саша наклоняется, её волосы пахнут солнцем и речной водой.

– Дурак, ты же мог убиться, – шепчет она, но в её голосе нет злости. Только забота.

Я хочу ответить. Хочу сказать что-то резкое, чтобы оттолкнуть её.

Но вместо этого моя рука сама тянется к её лицу.

Палец проводит по мокрой щеке, смахивая каплю воды.

– Ты... – мой голос звучит хрипло. – Ты не должна была сидеть со мной. Надо было улетать. Если бы я умер, ты была бы свободна.

Её брови взлетают вверх.

– Ты совсем головой тронулся? – фыркает она.

Я молчу.

Саша вдруг улыбается – той самой улыбкой, что сводит меня с ума:

– Как же я могла улететь, ты же мне богатство обещал, если тебя не станет.

Я отворачиваюсь к стене.

– Почему тогда не придушила?

Но она берёт моё лицо в ладони и заставляет посмотреть на себя.

– Слушай внимательно, – её голос тихий, но твёрдый. – Я никогда не смогу причинить вред ни тебе, ни кому-то ещё. И я никогда не желала тебе смерти. Так что хватит нести чушь. А теперь спи, тебе надо набираться сил ,а то тебя твои люди узнавать перестанут. Скажут, что это за тряпочка по двору гуляет. Есть будешь?

Я не понимаю, что творится внутри меня. Нежность затапливает меня. Похоже, я действительно превратился в тряпочку.

– Нет. Не хочу, – ворчу и отворачиваюсь набок, только чтобы скрыть это накатившее чувство, от которого горят глаза и жжёт в груди.

– Кир, надо поесть, – просит Саша, прижимаясь щекой к моему плечу. – Пожалуйста.

– Хорошо, – ворчу в ответ. – Но немного.

«Хорошо. Но немного.»

Чёрт. Я ведь никогда не сдаюсь. Никогда не иду на уступки. Но перед её «пожалуйста» я бессилен, как новобранец на первом построении.

Саша улыбается – эта её хитрая улыбка, когда она знает, что победила – и выходит, оставив меня одного с мыслями, которые путаются хуже, чем лианы в бейросских джунглях.

Я закрываю глаза, но вижу её.

Капли воды на ресницах. Этот взгляд – зелёный, яростный, живой. Мокрое платье, прилипшее к телу. Твёрдые соски, проступающие сквозь ткань. Я бы не дал ей так ходить по двору, чтобы этот мелкий прохвост пялился на мою Сашу.

Моя.

Мысль приходит сама собой, незваная, наглая.

Я резко открываю глаза.

Не твоя. Никогда не будет твоей.

Но тело помнит, как её губы касались моих. Мягкие, тёплые, чуть сладкие.

Дверь открывается.

– Вот, – Саша ставит на тумбочку тарелку с чем-то, напоминающим суп. – Ешь.

Я приподнимаюсь на локтях:

– Что это?

– Местное что-то. Марика говорит, что это поможет тебе быстрее восстановиться.

Запах... странный. Сладковатый, с горьковатым оттенком.

– Выглядит отвратительно.

– А ты попробуй, – она садится на край кровати, поправляет платье и оттягивает лиф, чтобы ткань не прилипала, но она снова приклеивается к коже. А я даже дотронуться до неё не могу самостоятельно, сил нет.