Сейчас я слышала его и думала: интересно, он вообще умеет вести себя с женщинами иначе.

Я поставила кружки и проходила мимо Изольды, когда она подняла на меня глаза.

Я не успела отвернуться.

Секунда — может, меньше. В ее взгляде было что-то, чего я не ожидала там увидеть. Не то холодное спокойствие, которое она носила как броню, и не вежливое безразличие человека, которому нет до вас дела. Облегчение — живое, усталое, почти беззащитное. Оно мелькнуло и исчезло раньше, чем она успела его убрать.

На ее руках не было перчаток. Не было ожога. Боль отступила. И как я знала, Каэль уже успел согласиться предоставить ей гарантии, о которых просила драконица.

Я отвела взгляд.

— ...отложи до завтра, — донеслось до меня, когда я уже отходила — обрывок ее фразы, обращенной к Азарелю, тихий, почти просящий. — Я прошу тебя. Не хочу делать этогоздесь .

Каэль подошел сам — негромко, как всегда, будто просто оказался рядом в силу какого-то случайного стечения обстоятельств. Встал чуть сбоку и немного впереди, так, что между мной и столом, где сидел Азарель, оказалось его плечо.

— Как ты? — спросил он негромко.

Я подумала секунду.

— Странно, — ответила я честно. — Но все прошло именно так, как ты и говорил.

Он кивнул, продолжая всматриваться в мое лицо. Не сказал, что все будет хорошо. Не сказал, что я хорошо держусь. Не сказал ни одной из тех фраз, которые люди говорят, когда не знают, что сказать, и которые всегда звучат немного избитыми. Он просто стоял рядом, и в этом молчании было что-то такое, за что я была ему благодарна сильнее, чем за любые слова.

Я смотрела в ответ. На линию скулы, на то, как он держит кружку — без усилия, привычно, большим и указательным пальцами. На едва заметную вертикальную складку между бровями, которая появлялась, когда он думал о чем-то, и которую я уже научилась замечать за эти несколько недель. На то, как он стоит, будто защищая меня от всего в этом зале и в то же время оставляя мне достаточно свободы.

Я совершенно не знала этого человека и в то же время мне казалось, что за все это время я успела узнать его достаточно.

И то, что вместо всех возможных страхов больше всего я боялась того момента, когда он навсегда уедет из «Двух котлет», все же заставило меня отвернуться и вернуться в кухню. Прервать наш безмолвный диалог.

День шел медленно — с той особенной вязкой медлительностью, которая бывает у дней, когда ждешь вечера и при этом совсем не хочешь, чтобы он наступал.

За обедом Азарель сообщил, что его люди прибудут к вечеру, и с утра они уже покинут Вилку. Голос спокойный, деловой, без единой лишней интонации. Улыбка на его лице была совершенно обыкновенной — легкой, немного скучающей, как у человека, который уже мысленно уехал и только ждет, когда можно будет сделать это физически. Он разговаривал с Каэлем о дороге, о погоде, о том, что ближе к горам в это время года раскисают тракты — светски, непринужденно, как разговаривают люди, которым нечего делить. Пару раз даже сделал мне комплименты, оценив кухню таверны.

Три раза за день он оказывался в нескольких шагах от меня. Первый раз — у стойки, когда попросил еще вина, хотя еще вчера не брезговал распоряжаться мною лишь движением руки. Задержался, пристально рассматривая меня и заставляя мурашки пробежать по спине. Второй раз — в коридоре у кухни, куда заглянул якобы в поисках Изольды. Третий — у входной двери, где он стоял и смотрел на улицу, и когда я проходила мимо с охапкой дров, сказал что-то про то, что похолодало.

Каждый раз это выглядело случайно.

Каждый раз рядом оказывался Каэль. С кружкой. С книгой, которую он так ни разу и не открыл за весь день. Однажды просто стоящий у окна, но не сводящий с нас взгляда.

Вечером, когда во дворе послышался стук копыт и голоса, я работала на кухне.

Голоса во дворе становились отчетливее — прибыли люди Азареля, судя по тому, как один из людей Каэля говорил с ними коротко и ровно, без привычных для деревенских оборотов и вопросов. Я слышала это краем уха и продолжала нарезать овощи.

И тут поймала себя на пении.

Мелодия была тихой, почти неслышной, я напевала что-то себе под нос, и сначала решила, что это одна из тех вещей, которые Таша раз за разом пела последние дни — у нее был обширный репертуар. Но нет. Эта была другой. Незнакомая мне — ни один мотив из моей прежней жизни так не звучал, в нем была какая-то старинная, немного покачивающаяся интонация, как у колыбельных, как у песен, которые поют не для того, чтобы их слышали, а просто потому, что их пели еще наши бабушки.

Прежняя Виолетта знала эту мелодию. Кто пел ее ей — я пока не знала. Но запах, который пришел вместе с ней, был теплым и смолистым и немного речным.

Я стояла у плиты и тихо пела чужую песню, которая звучала как самая родная из всего, что у меня было в этой новой жизни.