— Такие фамильные раритеты особенно ценны, правда? То, что их когда-то носили дорогие нам люди, придает им особые свойства. Такие драгоценности нередко становятся настоящими магическими артефактами, потому что их наполняет энергия их владельцев, — тут герцогиня рассмеялась. — Хотя, признаться, сама я никогда не владела какими-то особыми магическими способностями. Мои муж и сын умеют превращаться в драконов, а мы с Джоан — нет. Когда мы только поженились с его светлостью, он еще надеялся, что во мне что-то проснется и дарил мне украшения, которые, по его мнению, были наполнены магией. Но всё оказалось бесполезным — я не чувствую ни капли магии ни в одном из них. Видите вон ту рубиновую тиару? Ей приписывают особые свойства. Но я их никогда не ощущала. Более того — именно эта тиара иногда наводит на меня почти ужас своими кроваво-красными камнями.

Эви вернулась к себе, наполненная еще большими сомнениями, чем прежде. С одной стороны, герцогиня сама сказала, что не любит рубиновую тиару, а значит, не сильно расстроится, даже если узнает о подмене. С другой стороны, ее обеспокоили слова ее светлости о том, что эта вещь имеет какие-то магические свойства. Если это действительно так, то почему граф ничего ей об этом не рассказал? И не было ли у его желания заполучить эту тиару совсем других причин?

Сначала я подумала, что это шутка — ну, не могли же, в самом деле, Кавайоны пригласить на бал Диану Фонтане? Но месье Бертлен заверил меня, что я не должна сомневаться. И отпечатанное на хорошей бумаге пахнущее лавандой приглашение было тому подтверждением.

Потом я решила, что это идея Арлана Кавайона — с него станется так надо мной подшутить. Но мажордом отверг и это предположение.

— Никак нет, мадемуазель! Впервые это прозвучало из уст мадемуазель Гранвиль — я слышал, она была не очень вежлива с вами, чем вызвала неудовольствие хозяев. Должно быть, таким образом она решила загладить свою вину.

В тоне, которым он мне всё это рассказал, звучало искреннее недоумение — наверно, он не понимал, с какой стати гостья герцогини должна извиняться перед какой-то вышивальщицей.

Ну, что же, если это придумала Беатрис, то мне тем более следовало насторожиться. Ничего хорошего от этой барышни ждать не приходилось. И потому я, велев месье Бертлену передать мою благодарность ее светлости, заявила, что, к сожалению, вынуждена приглашение отменить.

— Вы же понимаете, месье Бертлен, на этом балу будут столь важные персоны, что мое появление там будет решительно неуместным. Тем более, что в моем гардеробе нет бального платья.

Он взглядом похвалил меня за такую разумность, но вслух, вздохнув, сказал другое:

— О платье, мадемуазель, вы можете не беспокоиться. Мадемуазель Гранвиль пришлет вам одно из своих.

Платье прибыло чуть позже, и, увидев его, я сразу поняла, в чем состоял замысел Беатрис. Она хотела выделить меня из всей этой великосветской толпы, и надень я этот наряд, ей бы это вполне удалось. Появиться на балу в платье из ткани в клеточку было не просто дурным тоном, а вызовом местному обществу. Такое могла позволить себе княжна Деламар, но не могла позволить простая вышивальщица.

Я так и сидела в своей комнате, глядя на платье мадемуазель Гранвиль, не понимая, что я должна делать в этой ситуации. Признаться, мне хотелось побывать на этом балу и посмотреть на Арлана Кавайона в другой, более привычной для него обстановке. Но сделать это, не вызвав насмешек и осуждения, было невозможно.

А потом мне принесли еще одно платье — голубое, из легкой, почти воздушной ткани. Мое платье! То самое, что я привезла сюда, чтобы появиться в нём на дне рождения Джоан Кавайон! К платью была приложена записка, в которой девушка, игравшая сейчас мою роль, сообщала, что будет рада, если я приду на бал именно в нём.

Первая мысль была о том, что Эвелин, наконец, узнала меня и именно поэтому прислала платье. Но потом я поняла, что это не так. Если бы она действительно знала, что я — княжна Деламар, то непременно нашла бы возможность со мной поговорить или бы, как минимум, прислала вместе с платьем еще и драгоценности.

Значит, она по-прежнему пребывала в неведении относительно того, кто я такая, а это жест был всего лишь желанием помочь девушке, оказавшейся в неловкой ситуации. И если так, то это говорило о том, что у нее было доброе сердце. Я и прежде не сильно сердилась на нее, а теперь и вовсе почувствовала признательность.

К платью прилагались и туфли (то, о чём не соизволила подумать мадемуазель Гранвиль), и мое настроение сразу улучшилось. Если эта нахалка решила отправить меня на бал, чтобы я стала там всеобщим посмешищем, то ее ждет большой сюрприз.

Интересно, в чем Эвелин пойдет на бал сама? В моих чемоданах было два бальных платья — перед отъездом из Деламара я так и не могла выбрать одно из них. Мне больше нравилось именно это, но второе тоже было очень красивым — нежного фисташкового цвета