С вызовом, на который только была способна семнадцатилетняя девушка, задыхающаяся в золотой клетке, я воткнула вилку в несчастный кусок запеченного мяса. Слишком сильно. Слишком резко. Сок брызнул фонтаном, расплескавшись по белоснежной, накрахмаленной до хруста скатерти ручной работы, и начал расползаться уродливым, бурым пятном, похожим на карту неизвестного континента. Я мысленно застонала, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Еще одно пятно в моем личном деле «Идеальной дочери», которое мать вела с педантичностью тюремного надзирателя, занося туда каждую мою оплошность. Каждую неправильно поставленную ногу, каждый слишком громкий смешок, каждую книгу, прочитанную «не для девочек».

— Думать за обедом вредно, — донеслось из-за шуршания газетных страниц. Отец, герцог Вэллси, традиционно прятался за «Вестником Столицы», отгораживаясь от реальности семьи бумажной ширмой. Видны были только седая макушка, блестевшая в свете люстры, да кончики пальцев, нервно сжимающие край страницы с такой силой, что бумага шла волнами. — Пищеварение портится. Ученые доказали. И вообще, за столом нужно есть, а не витать в облаках.

Я закатила глаза к расписному потолку с такой силой, что заболели глазные мышцы. Ангелы на фресках, пухлые, розовощекие, с арфами в руках, смотрели на меня с немым укором, словно я оскверняла святыню своим неподобающим поведением и неблагодарностью. В нашей семье даже процесс поглощения пищи был ритуалом подчинения и демонстрации статуса: отец изучал политику, делая вид, что не замечает меня, мать изучала мои манеры, словно энтомолог редкое насекомое под микроскопом, а я мечтала провалиться сквозь землю прямо в этом накрахмаленном, колючем платье, которое душило меня сильнее удавки. Воротник врезался в горло, корсет сжимал ребра так, что каждый вдох давался с трудом.

Хлопнула входная дверь. С таким звуком захлопываются ворота, впускающие в спокойную, сонную гавань ураган пятой категории.

— Ма-ам! Я дома! И я не один!

Сердце пропустило удар. Потом еще один. А потом рухнуло в ледяную, бездонную пустоту где-то в районе пяток. Голос брата Райана разнесся по дому радостным, громогласным набатом, предвещая катастрофу. Не местного, семейного масштаба. Глобальную. Вселенскую. Такую, после которой моя жизнь уже никогда не будет прежней.

— Райан, сколько раз тебе говорить — не ори, как глашатай на рыночной площади! — крикнула мать, и её голос мгновенно растерял все стальные, командные нотки, став мягким, как сливочная помадка, и теплым, как парное молоко.

Райан был любимчиком. Еще бы: наследник титула, красавец с обложки, будущий великий маг, гордость рода. Солнце, вокруг которого вращалась наша маленькая, душная галактика. Я же была всего лишь жалким, никому не нужным Меркурием — обожженной, выжженной дотла, маленькой планетой на задворках этой звездной системы, куда не долетал свет, где царил вечный холод.

— А я не один! — Райан ввалился в столовую, и время будто замедлилось, растягивая секунды в тягучую, мучительную патоку, в которой я тонула.

Я увидела всё в мельчайших, гиперреалистичных деталях: растрепанные русые волосы брата, влажные после дождя, дурацкую, счастливую улыбку до ушей, рубашку, наполовину выбившуюся из брюк, грязные ботинки, оставляющие следы на паркете. А за его спиной, в дверном проеме, словно сама Судьба, нарядившаяся в мой самый страшный, самый личный кошмар, возник он.

Лайам ap’Шайн.

Я перестала дышать. Воздух в легких кончился, превратился в колючий, раскаленный ком, застрявший в горле. Кусок мяса, который я жевала, встал поперек глотки, грозя задушить меня раньше, чем это сделает стыд.

— Лайам у нас пообедает, ничего? Вы же не против? — Райан уже направлялся к столу, потирая руки в предвкушении.

— Конечно, ничего! — Мать всплеснула руками с такой искренней, сияющей радостью, какой не удостаивала меня ни разу за все семнадцать лет моего существования. — Лайам, дорогой, проходи, не стой на пороге! Садись, мальчик мой, какой же ты худой! Кожа да кости! Вас там совсем не кормят в вашей хваленой Академии Высшей Магии? Одними заклинаниями питаетесь?

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули багровые, пульсирующие круги. Я представила старую, кривую яблоню в глубине нашего сада — моё убежище, мой тайный мир. Её шершавую, теплую от солнца кору, запах прелых, мокрых листьев и сырой земли после дождя, тихий шелест ветвей. Я перенеслась туда усилием воли. Стала пустотой. Растворилась. Меня нет. Я — дерево. Я ничего не чувствую.

— Здравствуйте, герцогиня. Герцог.

Голос, от которого у меня сводило зубы до хруста и закипала кровь в жилах, раздался прямо над левым ухом. Слишком близко. Слишком глубоко. Он ввинчивался в мозг раскаленным сверлом, проникая сквозь все защитные барьеры.

— Простите за вторжение без приглашения. У нас сегодня первокурсники-пироманты сожгли столовую дотла. Дошли в программе до файерболов. Полное фиаско. — Он говорил легко, с ленивой грацией, словно перебрасывался теннисным мячом. — Райан сжалился надо мной и притащил сюда, к нормальной еде.

Райан довольно хохотнул, смачно хлопая друга по плечу так, что тот даже не покачнулся.