— Иди уже, не томи его. А книги я заверну, чтобы нести было удобнее.

Она упаковала тома в плотную, коричневую бумагу, перевязала бечевкой, и я положила их в сумку. Они были тяжелыми — все пять томов тянули килограммов десять, наверное, — но я не чувствовала веса. Или не хотела чувствовать.

Я вышла на улицу, и солнце ударило в глаза, заставив прищуриться. Лайам стоял на том же месте, прислонившись к стене. Увидел меня, выпрямился, и его взгляд скользнул к сумке — оценивающе, прикидывая вес.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Тяжело?

— Нормально.

— Дай понесу.

— Я сама.

— Эйра. — В его голосе появилась настойчивость, но не та, которая раздражала, а какая-то другая, почти просящая.

— Я сказала — сама.

Он не спорил. Просто пошел рядом, и мы двинулись дальше. К моим родителям.

Я шла и чувствовала тяжесть книг, но это была приятная тяжесть — вес знания, вес достижения, вес того, к чему я стремилась три года. И еще я чувствовала его присутствие — шаг за шагом, улицу за улицей.

Он не пытался заговорить, не лез с расспросами. Просто шел рядом, и это молчание было другим, не напряженным, как утром, а почти спокойным. Я даже поймала себя на мысли, что мне… не неприятно. Что его присутствие перестало давить, перестало раздражать, перестало вызывать желание убежать или закричать.

Я шла и думала о том, как странно устроен мир. Три года я его избегала. Три года я выстраивала маршруты, чтобы не пересекаться с ним в коридорах. Три года я убеждала себя, что он — всего лишь самовлюбленный аристократ, который привык получать всё, что захочет. И вот он идет рядом, и я не знаю, что с этим делать.

Когда мы дошли до поворота на аристократический квартал, где дома становились выше, а улицы — шире, где перед каждым особняком были разбиты палисадники с цветами, я остановилась.

— Лайам.

— Да? — Он остановился тоже, повернулся ко мне, и в его глазах не было обычной насмешки. Только спокойное, ровное внимание.

— Дальше я иду одна. — Я посмотрела на него, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри всё дрожало. — Это не обсуждается.

Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. Я видела, как его кадык дернулся, словно он хотел что-то сказать, но сдержался. Видела, как напряглись мышцы на его челюсти, когда он стиснул зубы, подавляя возражения. Потом он кивнул.

— Хорошо.

Я ждала, что он начнет спорить. Что приведет тысячу аргументов, почему ему нужно идти со мной. Что скажет, что в парке опасно, что книги тяжелые, что он хочет познакомиться с моими родителями. Но он просто стоял и смотрел, и в его взгляде было что-то, от чего у меня снова перехватило дыхание.

— В понедельник, — сказала я, делая шаг назад, к родительскому дому, который уже виднелся в конце улицы — двухэтажный особняк с зеленой крышей и белыми ставнями. — Мы начнем занятия. В библиотеке. С теории. Если ты не будешь меня бесить, я подумаю насчет практики.

Он улыбнулся. Медленно, тепло, совсем не так, как обычно. В его улыбке не было привычной насмешки, не было превосходства, не было той самоуверенности, которая обычно заставляла меня скрежетать зубами. Было что-то уязвимое, почти благодарное. Что-то, что делало его не королем боевого факультета, не наследником древнего рода, а просто… Лайамом. Просто парнем, который смотрит на девушку так, будто она — весь его мир.

— Договорились, — сказал он, и в его голосе было столько тепла, что у меня защипало в глазах.

Я развернулась и пошла к родительскому дому. Шаг за шагом, чувствуя, как тяжелая сумка оттягивает плечо, как солнце греет макушку, как ветер играет с подолом мантии. Я слышала его дыхание за спиной — он не уходил. Стоял и смотрел.

Сделала несколько шагов. Пять. Десять. Пятнадцать. Потом — не удержалась — обернулась. Он стоял на том же месте. Смотрел мне вслед. Ветер шевелил его светлые волосы, и он стоял так неподвижно, что казалось — он готов ждать вечность. Сколько нужно. Столько, сколько потребуется.

— Иди уже! — крикнула я, и мой голос прозвучал громко в тишине аристократической улицы, где даже птицы, казалось, притихли.

— Иду, — ответил он, но не двинулся с места. Только улыбнулся — той самой улыбкой, которая теперь будет сниться мне ночью, которую я буду вспоминать, когда буду засыпать, и от которой у меня будет сладко щемить в груди.

Я покачала головой и пошла дальше. В груди было странное, щемящее чувство. Не злость. Не раздражение. Не то привычное раздражение, которое я носила в себе три года, как щит. Что-то другое. Что-то, чему я пока не хотела давать имя. Что-то, что пульсировало в такт сердцу и заставляло губы кривиться в улыбке, которую я отчаянно пыталась сдержать, кусая губы изнутри. Что-то, что делало воздух слаще, а мир — ярче.