Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеный, сумасшедший пульс. Как он прошел? Какого демона он здесь делает в субботу в восемь утра? Как он вообще узнал номер моей комнаты?

— Эйра, — повторил он. Терпеливо. Спокойно. Сдержанно. Это было хуже, чем если бы он ломился в дверь с криком.

— Что тебе нужно? — выдавила я, надеясь, что голос звучит ровно, холодно, с ледяным безразличием. Он не звучал. В нем была хрипотца только что проснувшегося, растерянного человека, и это бесило до скрежета зубовного.

— Поговорить.

— Мы не договаривались.

— Поэтому я и пришел.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь собрать рассыпавшееся самообладание по кусочкам. Поправила халат, убедилась, что запахнут как следует, что не видно ничего лишнего. Провела ладонью по волосам, хотя это было уже безнадежно. Потом, набравшись смелости, которая рождалась где-то глубоко в животе и поднималась к горлу горькой, обжигающей волной, повернула ручку.

Он стоял на пороге моей комнаты. В женском общежитии. На пороге моей личной, заповедной территории. И выглядел так, будто это самое естественное, самое правильное место в мире.

На нем была простая белая рубашка, расстегнутая на две пуговицы, открывающая ключицы и смуглую, гладкую кожу. Темные брюки сидели идеально, подчеркивая длинные, сильные ноги. Волосы, вечно взлохмаченные, словно он только что встал с постели и даже не удосужился причесаться, сегодня выглядели… причесанными. Более того — они были уложены. Не идеально, не вылизанно, но видно было, что он старался. Это пугало больше, чем если бы он явился в полной боевой форме. В руках он держал небольшую коробку из плотного, дорогого картона, перевязанную тонкой атласной лентой цвета слоновой кости.

Я уставилась на коробку. Потом на него. Потом снова на коробку.

— Ты… — голос предательски сел. Я прокашлялась, чувствуя, как краска заливает щеки. — Как ты прошел?

— Дверь была открыта, — сказал он с невозмутимым видом, будто это объясняло абсолютно всё. — Я просто вошел.

— Там комендантша! — Я почти шипела, чувствуя, как возмущение и неверие борются во мне с чем-то, подозрительно похожим на восхищение. — Там магическая защита! Сигнализация! Артефакты слежения!

— Ах, это. — Он улыбнулся одним краешком губ, и в серых глазах мелькнуло что-то довольное, почти мальчишеское. — Добрая женщина. Сказала, что я могу подняться, если буду вести себя очень тихо и никому не мешать.

Я открыла рот. Закрыла. Потом открыла снова, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой. Комендантша, которая двадцать лет не пускала в общежитие даже почтальонов с заказными письмами, пропустила Лайама ap’Шайна? В восемь утра? В субботу?

— Ты что, приворожил ее? — выдохнула я, не веря в реальность происходящего.

— Я был вежлив. — Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у девушек подкашивались колени, а у преподавателей возникало желание перепроверить зачетки. Улыбка была мягкой, почти ленивой, но в глубине глаз плясали бесенята. — И принес ей пирожное. Свежее.

— Ты принес пирожное комендантше, чтобы пробраться в женское общежитие? — В моем голосе смешались неверие, возмущение и какое-то истеричное, нервное восхищение этой запредельной, беспросветной наглостью.

— Чтобы увидеть тебя, — поправил он, и улыбка стала мягче, серьезнее, глубже. — Пирожное было побочным эффектом. Стратегическим шагом. Отвлекающим маневром.

Я скрестила руки на груди, стараясь не обращать внимания на то, что стою перед ним в халате, с мокрыми после умывания волосами, которые уже начинали виться непослушными кольцами, и без капли косметики. Он смотрел на меня так, будто я была в бальном платье из королевского гардероба, и это сбивало с толку больше всего.

— У тебя есть ровно минута, — сказала я, выпрямляясь и принимая максимально неприступный, ледяной вид. — Говори.

— Минуты мало. — Он прислонился плечом к дверному косяку, загораживая собой выход. Жест был расслабленным, почти небрежным, но я чувствовала в нем скрытую, дремлющую силу. — Я пришел по делу. Занятия. Я готов.

— Сейчас? — Я не смогла скрыть изумления, и брови поползли вверх. — В восемь утра субботы?

— Почему бы и нет? — Он кивнул на коробку в своих руках, будто это был главный, неопровержимый аргумент. — Я даже принес завтрак. Круассаны из той маленькой пекарни на Южной площади. С шоколадом и ванилью. Ты ведь такие любишь?

Я моргнула. Растерянно, пораженно. Откуда он знает, какие круассаны я люблю? Я никогда не говорила ему об этом. Никогда не покупала их при нем. Никогда даже не упоминала. Сердце сделало странный, головокружительный кульбит, и я поспешно спрятала это ощущение за маской холодности.

— Я не собираюсь заниматься с тобой в субботу утром, — сказала я твердо, чеканя каждое слово, будто это был приговор. — Тем более в моей комнате. Это абсолютно исключено.