Арен на миг отстранился, сипло втянул в себя воздух и рванул на ней рубашку. Пуговицы дождем посыпались на пол. Ялла вскрикнула, но он уже ухватился за край корсета.

— Не рви! — взмолилась она. — Я сама.

Разжала объятия, дрожащими от нетерпения пальцами принялась распутывать шнуровку. Арен, словно безумный, сполз вниз по ее телу, целуя сквозь одежду, упал на колени и принялся сдергивать с нее сапоги. А затем просто вытряхнул Яллу из штанов и схватился за собственный ремень.

Ремень проиграл всухую, а вот корсет пока выигрывал сражение. Арен нетерпеливо взрыкнул и одним движением стянул его вниз, оставляя Яллу полуголой.

Она охнула, когда он рывком усадил ее на себя, заставив обнять коленями бедра. Еще миг, и ее — распутную, распятую, влажную — сладко пронзила его мощь.

Волны их общего безумия пожирали друг друга. Ялла рвано дышала в макушку Арена и жалобно скулила, пока он бился в нее беспощадным тараном, в исступлении терзая ртом ее грудь. Обнимала так крепко, что, казалась, вросла в него намертво, пальцы путались в жестких густых волосах.

«Только не отпускай, умоляю».

Мир вокруг утратил значение. Существовал лишь Арен — в ней, под ней, вокруг нее.

«Не уходи».

Она вскрикнула, когда сладкая судорога сотрясла тело. Почти сразу такая же судорога догнала и Арена. Его напряженные бедра дернулись и замерли. Он в изнеможении уронил голову Ялле на плечо и какое-то время просто дышал, опаляя саднящую после жестоких поцелуев кожу.

Наверное, это их расслабленное единение после безумного соития могло длиться бесконечно долго. И неизвестно, чем бы закончилось, если бы в дверь не постучали.

— Госпожа? — раздалось из коридора испуганное. — Вас ожидает брат.

Арен нехотя выпрямился и позволил Ялле соскользнуть с себя. Бережно придержал, когда она пошатнулась, ощутив под ступнями пол: ноги отказывались стоять.

— Передай… уже иду, — выдавила она через силу.

Подтянула перекошенный на талии корсет. Нагнулась за штанами. Пока боролась со штанинами, Арен успел застегнуть на себе ремень. Ялла снова занялась корсетом, печально затягивая тесемки в крючки и петли. Арен сел на пол и один за другим натянул на нее сапоги, неторопливо зашнуровал.

В конце концов Ялла запуталась в тесемках и просто запахнула рубашку на груди. Тронула мыском сапога рассыпанные по полу пуговицы.

— Прости, — глухо произнес Арен.

— Ничего, — так же глухо отозвалась она. — Я все равно собиралась переодеваться.

Он больше ничего не сказал. Сидел, уткнувшись лбом ей в колено, пока Ялла собиралась с духом, чтобы уйти.

Наконец решилась. Сделала шаг в сторону. Голова Арена безвольно свесилась ниже плеч; черные волосы заслонили от Яллы его лицо.

— Мне пора.

Ее вновь ударило болью. Ялла со стоном закрылась и рванулась к двери, спасаясь бегством.

Лучше вот так, по живому, вместо мучительно долгих прощаний.

Эйлу стало заметно лучше. Хоть и обложенный со всех сторон подушками, но он все же сидел, а не пластом лежал на обитой бархатом скамье. И глаза у него уже не закрывались от сонливости.

Хотя лучше бы закрывались. Потому что сидеть в полном молчании и ловить на себе его осуждающий взгляд становилось все более невыносимо.

— У тебя есть платок? — спросил братец, первым разрушив тишину.

— А? — не поняла Ялла.

— Платок. Или накидка. Прикрыть шею.

Когда до нее наконец дошло, она жутко смутилась. Ну да. Шея. На коже наверняка горели безжалостные поцелуи Арена, а в зеркало перед отъездом посмотреть не было времени.

— Наверное, есть, — ответила она, сгорая от стыда перед братом. — Но где-то там, в багаже.

Эйлив молча развязал свой шейный платок и передал ей. Ялла приняла его, кое-как заправила в ворот платья.

— Как ты могла? Чем ты только думала, опустившись до такого?

Она даже огрызаться не стала. Молча повернула голову и посмотрела в окно. Сквозь приспущенную шторку проглядывался однотипный пейзаж: каменистые холмы Ньереда, перемежавшиеся беспорядочно раскинувшимися деревеньками, пастбищами и скудной растительностью, иссыхающей под палящим южным солнцем.

— Неужели я должен произносить это вслух? Честь женщины — это дар, который дается богами лишь раз. Потеряв ее однажды, уже не восстановишь.

Ялла с трудом удержалась, чтобы не состроить гримасу. Еще только восемнадцатилетний брат ее не воспитывал.

Как они все надоели. Сначала отец, потом Вил…

Она вдруг осознала, что безумно скучает по матери. Вот с ней было бы легче. Мама всегда все понимала. Можно было бы сесть рядышком, положить голову к ней на колени и выплакаться всласть. И мамины пальцы перебирали бы ласково ее непослушные волосы, а голос нашептывал бы тихо утешительные слова.

Пейзаж с деревеньками расплылся перед глазами.