– Я понимаю, каково тебе сейчас. Овдоветь в молодости – это тяжко, но все люди когда-нибудь умирают. Господь посылает тебе испытания…
– Хватит, святой отец, – оборвал его Олквин. – Он все время мне что-нибудь посылает. Я уже начинаю привыкать терять всех близких мне людей.
– Никакого смирения, – задумчиво констатировал настоятель. – Да и будь оно… Что ты можешь принести в дар дому Божьему? У тебя ничего нет, никакого имущества.
На это Бенвору было нечего возразить. Монастырь не принимал к себе даром – что воспитанников на обучение, что новых послушников.
– К тому же, – продолжил отец Бовейн, – ты значишься в «черном списке» короля. Если о тебе узнают, нам всем несдобровать. Даже если никто не придет сюда искать – не забывай, твоя голова оценена золотом. Сам я, конечно, буду молчать, но не могу поручиться, что вся братия окажется столь же бескорыстной. Не надо вводить их в искушение.
– Понимаю, – пробормотал капитан. – Простите, святой отец, за причиненное беспокойство.
– Никто не выгоняет тебя в лес на ночь глядя, – тут же спохватился настоятель. – Завтра будет новый день, и Господь обязательно пошлет тебе надежду. Сегодня можешь переночевать здесь. У Микаса хватит места.
Бенвор кивнул. Светиться перед остальными обитателями Кампа ему и правда не стоило.
– Благодарю, святой отец. Не сомневайтесь – на рассвете я покину эти стены.
В крошечной келье горела одинокая свеча, тускло освещая деревянное распятие на стене, узкое ложе в углу и низкий стол, весь заваленный исписанными пергаментами.
– И куда вы теперь пойдете, милорд? – расстроенно спросил писарь.
– Не знаю, Микас, – печально ответил Бенвор. – Попробую добраться до Олквинау…
– Только этого не хватало! – испугался старик. – Уж там-то вас точно будут поджидать.
– Я должен узнать, что с Ланайоном.
– А что с ним может быть? Либо присягнул и прощен, либо давно похоронен. В любом случае вам в родовой замок лучше не соваться.
– Тогда больше некуда, – тихо произнес капитан.
– Ложитесь-ка спать, милорд, – засуетился Микас. – Кто знает, когда вам еще доведется ночевать под крышей? За меня не беспокойтесь – я постоянно работаю ночами, привык уже. Все равно бессонница, а свечи здесь и днем приходится жечь.
Устроив Бенвора на своей жесткой постели, старик сел за стол, открыл чернильницу и принялся старательно переписывать один из пергаментов. Вскоре дыхание юноши выровнялось. Оглянувшись и прислушавшись, Микас поднялся и на цыпочках прокрался в дальний угол кельи. Встав на колени, он осторожно, стараясь не шуметь, вытащил из стены камень, пошарил рукой в отверстии и извлек наружу тугой сверток. Вернувшись к столу, писарь развязал тряпицу и развернул на столе пачку сшитых листов. Открыв последний, Микас сел и стал что-то добавлять внизу убористо исписанной страницы. Вскоре к пачке добавился новый лист, и старик продолжил увлеченно писать, еле успевая макать перо в чернила.
Бенвору снова снился один и тот же кошмар. Горели стены, кричали люди, со всех сторон летели стрелы и копья… Он проснулся раньше, чем случилось самое страшное, но сердце все равно тревожно колотилось, отдаваясь тупой болью. Поежившись от уже привычного ломящего озноба, Олквин сел и завернулся в колючее одеяло. Услышав шорох, сгорбившийся за столом Микас обернулся.
– Что это вы не спите, милорд? – заискивающе поинтересовался он.
Бенвор встряхнул головой и встал.
– Кошмары. У тебя окошко открывается?
Вскочив, писарь распахнул маленькую раму, и в душную келью ворвался свежий весенний ветер. Юноша почти высунулся наружу. Было новолуние, густо усыпанное звездами небо предвещало назавтра солнечный день.
Услышав за спиной шум, Бенвор оглянулся. Микас торопливо заталкивал что-то в дыру в стене.
– Что это там у тебя? – полюбопытствовал Олквин.
– Ничего, милорд, – неестественно-тонким голосом поспешно отозвался писарь.
Бенвор подошел и потянул за тряпку. Микас вцепился и не отпускал.
– Покажи, – велел юноша. – Что ты от меня прячешь?
– Это не от вас! – взмолился старик. – Прошу, не надо!
После короткой борьбы сверток достался капитану. Микас жалобно кряхтел и цеплялся за рукава Бенвора, мешая ему развернуть рукопись. Даже попытался опрокинуть на нее свечу. Олквин поймал пламя рукой, зашипел, обжегшись, и отвесил Микасу легкую затрещину.