— Как нет? — взвилась бабуля, вмиг теряя свой благодушный вид. Её лицо исказилось, превращаясь в злобную маску, словно с него стерли слой краски, обнажив истинную сущность. — У вас же лавка. Как может быть такое, что топорика нет?

Я сдержала порыв закатить глаза и натянула на лицо подобие улыбки.

— Сожалею, но нет. Может, я чем-то другим могу помочь? У нас много зелий… успокаивающие тоже есть. И амулетов много… оберегов… разных.

— Нет, нет, нет, — зафыркала она, глянув на меня так, словно я у неё последнюю корочку хлеба отобрала. — Есть такие… вещи, что без острого лезвия не разрубишь.

Я подошла ближе, ощущая, как по спине пробежал холодок, а волоски на руках встали дыбом. Всё внутри кричало: «Остановись!», но я всё же коснулась её руки, пытаясь успокоить. Не хватало мне тут ещё трупа бедной старушки. Возраст всё-таки, сосудики… Вдруг сердечко случайно не выдержит. Самой ведь потом лопату искать придется… А может, и топорик…

Но произнести хоть слово я так и не успела.

В тот же миг воздух вокруг нас сгустился, став тяжелым и вязким, как мед. Тени на стенах зашевелились, будто живые, вытягивая черные щупальца к потолку. Запах лаванды и корицы, обычно наполнявший лавку, сменился тошнотворным смрадом гнили и серы.

Женщина изменилась в одно мгновение. Её лицо, прежде морщинистое и добродушное, вытянулось, кожа приобрела землистый оттенок, а глаза вспыхнули неестественным янтарным светом, в котором плескалась такая ярость и злоба, что у меня перехватило дыхание.

— Вот и хорошо, что нет топорика, деточка, — прошипела она, и каждое слово, казалось, царапало воздух, оставляя невидимые раны. Её голос вдруг наполнился силой и глубиной, будто звучал из самой бездны.

Она резко выдернула свою руку, отстраняясь, словно обожглась, и окинула меня взглядом, полным ненависти и осуждения.

— Ты даже не представляешь, во что ввязалась. Скоро, очень скоро ты пожалеешь о том дне, когда решила играть в эти игры.

Её пальцы, прежде узловатые и слабые, удлинились, ногти заострились, превратившись в когти. Вокруг неё начал клубиться темный туман, пахнущий чем-то замогильным: смесью сырости, плесени и чего-то ещё, от чего желудок скрутило в спазме. По полу и стенам поползли морозные узоры, будто невидимый художник выводил их ледяным дыханием.

Я отшатнулась, чувствуя, как страх липкими щупальцами охватывает все внутренности. Айсель зашипела. Её чешуя засияла ярче, испуская едва заметное свечение. Алика застыла, не в силах пошевелиться. Её глаза были широко раскрыты, как, впрочем, и рот, а пальцы судорожно сжимали край платья.

— Думаешь, справишься? — продолжала старуха, и её голос эхом отражался от стен, будто в моей лавке было с десяток таких же злобных созданий. — Ты лишь слепая девочка, что доверилась не тем, пытающаяся играть с силами, о которых ничего не знаешь. Но скоро ты познаешь истинный страх.

Её фигура начала расти, заполоняя собой все пространство лавки. Тени вокруг неё зашевелились, будто живые существа, готовые наброситься на нас, но всякий раз при попытке приблизиться отступали, словно натыкались на невидимую преграду. Я чувствовала, как магия в воздухе сгущается, становясь почти осязаемой. Она давила на плечи, затрудняла дыхание, словно в попытке задушить нас без физического контакта.

— Помни мои слова, ведьма, — произнесла она, и каждое её слово было пропитано ядом и угрозой, оставляя горький привкус на языке. — Помни, когда решишься пойти против моей силы.

С этими словами она растворилась в воздухе, оставляя после себя лишь запах тлена, морозные узоры на стенах и кучу вопросов, начинающихся с: «Кто это был?» и заканчивающихся «Какого лешего?»

Я стояла, прислонившись к прилавку, и пыталась унять дрожь во всём теле. Алика и Айсель смотрели на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался страх и немой вопрос.

— Что это было? — наконец прошептала Алика дрожащим голосом.

— Понятия не имею, — качнула головой, выдыхая и чувствуя, как по спине стекают крупные холодные капли пота. — Но мне это определенно не нравится.

Мы замолчали на какое-то время, всё ещё прибывая в состоянии шока, пытаясь прийти в себя. Тем острее отреагировали, когда дверная ручка дернулась, а колокольчик над дверью, словно издеваясь, издал свой жизнерадостный звон, который в данной ситуации прозвучал как похоронный набат.