— Я оступился, детка. Виноват. Признаю, — Миша кается так, будто он разбил мою любимую кружку, а не трахал другую женщину на моих глазах.

— И поэтому ты принес мне цветы? Думаешь, они исправят все то, что было?

— Они — нет. А вот мои слова — да, — произносит уверенно. — Я люблю тебя, Варюшка. Ты самое дорогое, что есть у меня. Ты мой воздух, моя жизнь.

— Это, конечно, объясняет, почему ты засунул свой член в другую, — я смеюсь, но этот смех не имеет ничего общего с весельем.

Я держусь из последних сил, честно. Вообще я достаточно мягкотелая, с трудностями справляюсь тяжело, адаптируюсь тоже. Любая мелочь выбивает из равновесия, а это… вообще, считай, как выстрел в упор.

Миша кладет руки мне на колени, сжимает их:

— Варюшка, — зовет меня мягко, — прости дурака. Не знаю, что нашло на меня, как не в себе был. Я обещаю тебе, что никогда больше не посмотрю ни на кого. Да я и не смотрел, на самом деле. Одну тебя видел всегда.

Миша тянет руку, гладит меня по скуле.

Он вообще не нежен. Не умеет. Топорный мужлан. Это мне и нравилось в нем всегда. То, что он настоящий, не пытается казаться кем-то другим.

Раньше нравилось. А сейчас меня тошнит от этих касаний, ведь я понимаю, где его пальцы были буквально несколько часов назад.

Сейчас же все по-другому. Муж старается. Гладит нежно, касается скул.

— Всегда видел эти глазки небесные, самые чистые, — опускает руку к моему рту. — Губки эти розовые, сладкие. Кожу твою шелковую, улыбку счастливую.

— Много счастья сейчас в моей улыбке, Миш?

— Нет, Варюша. Но я исправлю все.

— Я отменила подсадку.

— Нет.

— Да, Миша. Мне не нужен ребенок от предателя.

И вот именно после этих слов в голове моего мужа что-то щелкает. На смену нежности и ласке приходит злость. На глаза ложится мрачная тень, взгляд становится острее, пронзительнее.

Он сдавливает свои руки, покоящиеся на моих коленях, заглядывает мне в лицо:

— Ты шутишь, детка, да?

— Похоже на то?

— Похоже на то, что ты хочешь преподать мне урок. Но ты же помнишь, да, красавица, что бесполезно манипулировать мной?

О-о да. Этот мужчина тонко считывает каждую мою попытку манипуляции. Поначалу я думала, что женской хитростью смогу поиграть с мужем, а потом поняла — не выйдет. Проще подойти и попросить в лоб.

Я прикрываю глаза, которые жутко печет от недосыпа и слез. Набираю в легкие воздух.

— Миш, я, может, и младше тебя, может, и мягкая слишком, не такая, как ты…

— Именно это я в тебе и полюбил.

Любил бы — не полез бы на другую! — хочется заорать, но сил во мне не осталось, поэтому продолжаю спокойно:

— Дай сказать, пожалуйста, — облизываю пересохшие губы, и Миша безотрывно следит за этим. — Вероятно, я выгляжу мягкотелой, но я не позволю вытирать об себя ноги.

— Это была единственная ошибка.

— Даже если так, нет никакой гарантии, что подобное не повторится. Предавший единожды предаст вновь. А я не хочу, чтобы меня предавали, Миш. Мне никогда не нужны были твои деньги, власть или связи. Я полюбила самого тебя. Сурового. Резкого. Упертого, как баран, грубого. Мне ничего от тебя, кроме верности, и не нужно было. Знать, что меня любят, что я единственная…

Снова перебивает, выкрикивая:

— Ты и есть единственная, Варенька!

— Я хочу развода, Миш, — произношу твердо.

Воцаряется оглушающая тишина. Лицо Миши идет рябью, я вижу, как он борется со своими демонами. Ноздри раздуваются, глаза наливаются красным.

Мне кажется, сейчас он ведет внутреннюю войну, выбирая, убить меня или даже пальцем не тронуть. На какой-то момент становится страшно от мысли, что он реально может это сделать — причинить мне боль, но муж собирается, поднимается с колен.

Поправляет пиджак, стряхивает с него невидимые пылинки, а после расстегивает молнию на моем чемодане и переворачивает его. Я ахаю и забираюсь на кресло с ногами.

Миша проделывает то же самое со вторым чемоданом и с еще одной сумкой, набрасывая большую кучу одежды и косметики, затем отшвыривает чемодан. Тот ударяется об стену и с грохотом валится на пол.

Резко подается ко мне, и я вжимаясь в спинку кресла.

— Если думаешь, что я отпущу тебя, — ошибаешься. Ты моя жена. Моя. Будешь моей до самой гробовой доски, ясно? — выпаливает с ненавистью и злобой.