— Потом взрослые объяснили, что красивые сказки существуют для того, чтобы дети не задавали вопросов о власти.

— И вы перестали?

Она усмехнулась.

— Нет. Я научилась задавать их так, чтобы мне отвечали только то, что я уже знала.

— Удобное умение.

— Опасное. Начинаешь считать себя умнее тех, кто говорит прямо.

Впереди Тихон поднял руку.

Мы остановились.

Старая стена учебного двора выступала из снега черной линией. В нескольких местах камень был разбит, но центральные ворота держались. Над ними висела ржавая решетка, а по бокам стояли две низкие башенки. На левой до сих пор виднелись следы огня: камень потек темными полосами, будто его когда-то лизнула слишком сильная жара.

У ворот лежали свежие следы.

Не много. Двое или трое. Один след неровный: правая нога ставилась чуть тяжелее, и на снегу оставался глубокий край каблука.

Скрипящий сапог.

Я почувствовала, как пальцы сжимаются в перчатках.

— Глебов, — сказал Тихон.

— Или тот, кто хочет, чтобы мы так думали, — добавила я.

— След свежий. Меньше часа.

Аскольд посмотрел на ворота.

— Морозный слой?

Ладислава подошла ближе, но остановилась до линии порога. Провела рукой над замком, не касаясь. Воздух вокруг ее пальцев побелел.

— Да. Старый слой, но недавно поднятый. Если ломать огнем, свет увидят от крепости.

— Открывайте, — сказал Тихон.

Ладислава приложила кольцо к замку. На металле проступил белый узор, похожий на изморозь на стекле. Потом она кивнула мне.

— Теперь Ладожская печать.

— Зачем?

— Морозный слой держит вход закрытым. Ладожский знак скажет, что вы имеете право на память внутри. Иначе дверь откроется в пустую комнату.

Я посмотрела на Аскольда.

Он не вмешался.

Хорошо.

Я подняла рукав и приложила запястье к холодному металлу. Серебряная печать под кожей вспыхнула мягко, без боли. Замок ответил низким щелчком.

Но ворота не открылись.

Ладислава повернулась к Аскольду.

— Теперь Воронцов огонь.

Он подошел, положил ладонь на центр ворот и дал совсем немного жара. Не пламя. Только сухое тепло, от которого снег у порога осел тонким кругом.

Три силы встретились в замке.

Мороз. Печать. Огонь.

Старые ворота открылись.

Не торжественно. Не с громом. Просто отступили внутрь, словно долго ждали, когда к ним придут все, кто должен.

— Три рода, — сказала я тихо.

Ладислава услышала.

— Поэтому Кленецкий и пытался нас развести, поженить и заставить молчать. По отдельности мы полезны. Вместе — опасны.

Я не ответила.

Но слова запомнила.

Старый учебный двор внутри был похож на заброшенную рану.

Под снегом угадывались круги тренировочных площадок. Вдоль стен стояли железные стойки для кристаллов, давно пустые. Слева темнели полуразрушенные галереи, справа поднималась башня огневиков. Ее верхняя часть была цела, но окна забиты досками. В одной щели горел слабый свет.

— Там, — сказал Тихон.

Мы пошли быстро, но не бегом. Снег во дворе лежал неровно: под ним могли быть ямы, старые каналы, обломки металла. Я уже научилась не спорить с такими правилами. Особенно после ледяного кармана у маяка.

У входа в башню Тихон остановился и присел.

На пороге было два свежих следа. Один с металлическим каблуком. Второй легче, почти без каблука, но с тонким рисунком подошвы.

— Женщина? — спросила Ладислава.

— Или легкий мужчина, — сказал Тихон. — Но след свежий. Внутри минимум двое.

Аскольд медленно снял перчатку с левой руки. Правое плечо он берег, хотя делал вид, что нет.

— Дарина, вы остаетесь за Тихоном.

— Я уже слышала похожее.

— И иногда даже выполняли.

— Не привыкайте.

Он посмотрел на меня. В темноте его глаза казались почти черными, но я знала, что они серые. Это странное знание стало слишком личным.

— Не успею, — сказал он.

Мы вошли в башню.

Внизу было пусто. Старый зал для подготовки огневиков сохранил круги на полу, железные кольца в стенах и низкие скамьи. Пахло гарью, холодным камнем и чем-то острым, как перегретый металл. Наверх вела винтовая лестница.

Свет был оттуда.

На середине лестницы я услышала голос.

Вежливый.

— Вы опоздали, Аскольд Ратмирович.

Миронег Глебов стоял на верхней площадке.