Аскольд сразу схватил меня за запястье.

— Дарина.

Его голос был рядом. Ровный, но в нем впервые за вечер я услышала настоящий страх.

Не за дело.

За меня.

Проход потянул.

Не телом даже. Печатью. Внутри меня что-то откликнулось на старый зов, и пол под ногами исчез как надежная вещь. Я пошатнулась вперед, к открытой темноте.

Аскольд удержал.

Резко, больно, левой рукой, потому что правое плечо все еще было ранено. Я увидела, как кровь выступила на его повязке. Он не отпустил.

— Не тяните, — сказала я сквозь зубы.

— Я вас не отпущу.

— Если будете держать, он возьмет и вас.

Он понял не сразу.

А потом свет в проходе ударил по его руке. Темно-золотой, воронцовский. Старый замок узнал огонь. Потянул сильнее.

Вот что нужно было Кленецкому.

Не просто я. Не просто скоба. Не просто огонь.

Все вместе.

Он выманил нас сюда кристаллом памяти, Глебовым, записью. Дал открыть ворота старого двора. Заставил три силы снова встретиться. И теперь древняя дверь сама собирала то, что ей было нужно.

Я вывернула вторую руку, рванула из внутреннего кармана белый футляр Морозных и сунула его Аскольду в ладонь.

— Не отдавайте скобу.

Он сжал футляр автоматически.

— Дарина, нет.

— Это ловушка на троих. Если попадете вы и скоба, он откроет хранилище.

— Я сказал нет.

— А я сказала: генерал, я вам не принадлежу.

На его лице что-то дрогнуло.

В этом не было насмешки. Не было вызова ради красивой фразы. Только правда, с которой все началось и к которой мы снова вернулись: он не имел права держать меня даже спасением, если этим отдавал врагу все сразу.

Я сама разжала его пальцы на своем запястье.

Не потому, что хотела уйти.

Потому что понимала.

Старый проход рванул меня внутрь.

Последнее, что я увидела, — лицо Аскольда. Серые глаза, злость, боль, кровь на плече и белый футляр в руке, который он удержал.

Потом камень сомкнулся между нами.

Тьма не была полной.

В проходе горели тонкие линии на стенах. Серебряные, как моя печать. Они вели вниз, по наклонному коридору, где камень под ногами был гладким от времени. Я упала на колени, сильно ударилась ладонью, но не потеряла сознание. Это уже можно было считать удачей.

Первым желанием было крикнуть.

Я не крикнула.

Крик в закрытом хранилище редко помогает. Зато говорит врагам, что ты напугана и не думаешь.

Я заставила себя вдохнуть.

Раз.

Второй.

Проверила себя по порядку.

Руки целы. Порез на руке разошелся, но не сильно. Запястье горит. Скобы Морозных нет. У меня остались: детская заколка Ладожских, свисток Евсея, кольцо Ладиславы, которое должно сбить первый слой, и записка прежней Дарины, спрятанная ближе к телу.

Скобы нет.

Это было главное.

Я поднялась.

Коридор вел вниз и только вниз. За спиной каменная стена была гладкой. Ни шва, ни ручки, ни знака. Я провела пальцами по поверхности, но Ладожская печать молчала.

Значит, назад меня не пустят.

Пока.

Я пошла вперед.

С каждым шагом воздух становился холоднее. Не морознее, а старше, если такое слово вообще могло относиться к воздуху. Пахло солью, железом и водой под камнем. Где-то далеко звучал низкий, равномерный удар. Не механизм. Сердце хранилища? Нет. Слишком красиво. Скорее старый водяной затвор, который двигался под давлением озера.

Коридор закончился круглым залом.

Я остановилась у входа.

Зал был вырублен в черном камне. В центре стояла большая дверь без створок: гладкая плита от пола до потолка, на которой три знака сходились в один круг. Слева — место для Морозной скобы, полукруг из белого металла. Справа — глубокий след, похожий на ожог, куда должен был лечь огонь Воронцов. Внизу — серебряное гнездо для ключа Ладожских.

Кольца там не было.

Зато перед дверью стоял Остромир Кленецкий.

Он обернулся так спокойно, будто я пришла по приглашению и немного опоздала.

На нем не было дорожного плаща. Темно-серый кафтан, знак Высокой канцелярии, аккуратные перчатки. У ног — небольшой переносной столик с бумагами, кристальной лампой и несколькими печатями. Даже в старом хранилище, под землей, рядом с древней дверью он выглядел человеком, которому сначала нужен протокол, а уже потом преступление.

— Госпожа Воронец, — сказал он мягко. — Или все же Ладожская? Сейчас это различие особенно важно.

Я посмотрела не на него, а на зал.