Вовремя.
На шее Глебова, под воротом, проступила тонкая серая линия. Немотная печать. Или печать самоуничтожения. Та же порода жестокости, что на Светозаре и пленном с дороги.
Глебов хрипло усмехнулся.
— Поздно. Вы все равно не получите имя.
— Нам нужно не ваше имя, — сказала я. — Нам нужно лицо.
Я подошла к столу.
Теперь, когда нож больше не угрожал кристаллу, можно было смотреть внимательнее. Центральная часть действительно была обманкой. Свет ровный, чистый, слишком красивый. А вот у нижнего края, где кристалл входил в металлическую лапу, сидел крошечный скол. Внутри скола мерцала темная точка.
Дверь.
Ладислава подошла с другой стороны.
— Это морозный замок.
— Можете открыть?
— Одна — нет.
Я посмотрела на Аскольда.
Он стоял рядом со столом, бледный, с раскрытой заново повязкой, но взгляд был ясный.
— Огонь? — спросила я.
— Немного.
— Не больше.
— Вы стали говорить как Радана.
— Кто-то должен, пока ее нет.
Он почти улыбнулся, но тут же сдержался.
Ладислава приложила свое кольцо к металлической лапе. Белый узор лег вокруг скола. Я подняла рукав и коснулась печатью Ладожских другой стороны кристалла. Серебро под кожей вспыхнуло. Аскольд положил левую ладонь сверху и дал тонкую нить тепла.
Три силы снова встретились.
Кристалл дрогнул.
Центральный чистый свет погас.
А из маленького скола поднялась другая запись.
Не такая красивая. Рваная, с помехами, с трещинами по краям. Но настоящая именно своей неидеальностью.
Родовая комната Ладожского дома.
Та же сцена, которую нам показывали на суде, но теперь начало было другим.
Прежняя Дарина стояла у стола и держала в руках приказ. Лицо у нее было бледным от злости, не от вины.
— Не подписывай, Свет, — сказала она. — Это не допуск. Это дверь для них.
Светозар рядом был моложе, крепче, с живыми глазами.
— Жарин сказал, что красные кристаллы уже в пути.
— Он лжет.
В комнату вошел Жарин. Теперь его голос звучал не уверенно, а сорванно.
— Синие ящики уже ушли. Мне велели провести их под КС-17. Если я откажусь, меня спишут вместе с поставками.
— Кто велел? — спросила Дарина.
Жарин оглянулся на дверь.
— Глебов принес распоряжение. От Кленецкого.
Запись дернулась.
Теперь в комнате появился Миронег Глебов. Его лицо было видно. Не стертое, не размытое. Сапог скрипнул, когда он вошел. В руке у него был кристалл памяти.
— Прекрасно, — сказал он своим вежливым голосом. — Все нужные слова уже сказаны.
Светозар шагнул к нему, но Глебов поднял ладонь. Воздух между ними вспыхнул серой сетью. Светозар захрипел, схватился за горло.
Дарина бросилась к брату.
— Что вы сделали?!
— Предотвратил шум.
Глебов повернулся к кристаллу, и запись на миг показала его лицо крупно. Спокойное. Вежливое. Пустое.
Потом над столом появилось зеркальное окно. В нем возник Остромир Кленецкий.
Не полностью. Изображение шло помехами, но лицо было узнаваемым: седина у висков, аккуратная борода, мягкий взгляд человека, который привык убивать через формулировки.
— Ключ? — спросил он.
Глебов ответил:
— Ладожская успела его отправить. Не знаю куда.
Кленецкий посмотрел на Дарину.
— Тогда развод. Изолировать печать. Морозную скобу приведем через новый брак. Воронцов слишком уважает порядок, чтобы понять, что его уже используют.
Прежняя Дарина подняла голову.
— Он поймет.
Кленецкий улыбнулся.
— Слишком поздно.
Запись оборвалась.
На площадке башни никто не двигался.
Даже Глебов.
Только его дыхание стало чаще, потому что печать на горле уже поняла: имя прозвучало не из него. Его молчание больше ничего не спасало.
Аскольд смотрел на пустое место над кристаллом.
Не на меня. Не на Глебова. Туда, где только что было лицо Кленецкого и слова: “Воронцов слишком уважает порядок”.
Я видела, как эти слова входят в него глубже любой раны.
— Аскольд, — сказала я.
Он закрыл глаза на секунду.
Потом открыл.
— Тихон. Глебова живым. Рот не открывать, горло не трогать. Связать руки, снять все кольца, ножи, печати. Ладислава, ваш слой может удержать его печать от срабатывания?
Она уже была рядом.
— На короткое время.
— Хватит до крепости?
— Если он не будет пытаться говорить.