Глебов усмехнулся, но в этот раз страх уже стоял за его глазами.

— Вы думаете, запись что-то изменит? Кленецкий уже у совета. Он скажет, что это подделка. Что вы втроем открыли кристалл родовыми силами и вписали нужное.

— Скажет, — ответила я.

— И ему поверят.

— Не все.

— Этого мало.

Я наклонилась ближе, но так, чтобы не касаться ни его, ни серой линии у горла.

— Вы делаете одну ошибку, Миронег Глебов. Вы все время считаете, что люди верят либо бумаге, либо власти. Но сегодня слишком многие уже видели мелочи. Мальчик у склада. Городовой старший. Ратибор. Буревой. Светозар. Ладислава. Вы не сможете стереть всем лица.

Он смотрел на меня с ненавистью.

Впервые без вежливости.

— Вы не должны были приходить.

— Знаю. Меня для этого и позвали.

Ладислава взяла кристалл после того, как Тихон запечатал его в малый футляр. Руки у нее дрожали, но она не прятала этого.

— Он правда хотел сделать меня скобой, — сказала она тихо.

— Да, — ответил Аскольд.

— Не женой. Не союзницей. Не даже невестой. Просто скобой.

— Да.

Она посмотрела на него.

— А вы?

Вопрос был резким и честным.

Аскольд не отвел взгляда.

— Я слишком долго позволял другим считать вас решением. Это не то же самое, но тоже вина.

Ладислава сжала губы.

— Я хотела этого места.

— Хотеть власть не преступление.

— Молчать ради нее — почти.

— Иногда не почти, — сказала я.

Она повернулась ко мне.

Между нами не было дружбы. Не появилось и сейчас. Но впервые я не видела в ней только будущую замену. Она тоже переставала быть удобной ролью.

— Вы правы, — сказала Ладислава.

Эти слова дались ей трудно.

Я приняла их кивком.

Не прощением.

Пока только фактом.

На столе Глебова нашли кожаную папку. Тихон проверил ее на пепел и скрытые иглы, потом передал Аскольду. Тот раскрыл, пролистал первые листы и остановился.

Лицо его стало таким, что мне не понадобилось спрашивать, плохо ли там.

Но я спросила.

— Что?

Он протянул мне верхний лист.

Это был проект решения совета. Не подписанный окончательно, но подготовленный. Формулировки сухие, уверенные, почти готовые к чтению в зале.

“О восстановлении Аскольда Ратмировича Воронца в оперативном командовании Северным крылом при условии заключения брачного договора с домом Морозных, передачи скобы договора в общий северный сейф и окончательного отстранения Дарины Ладожской-Воронец от брачного, родового и следственного статуса до завершения дознания”.

Ниже — отдельная строка:

“Госпожу Ладожскую доставить к договорному хранилищу до полуночи для проверки ключевого отклика. При сопротивлении считать ее волю ограниченной вследствие повреждения печати”.

Я прочитала.

Потом еще раз.

Слова не менялись.

Невеста для генерала.

Не женщина. Не выбор. Не союз.

Условие возврата власти.

А я — ключевой отклик, который нужно доставить к хранилищу до полуночи.

— Они не просто хотят забрать скобу и огонь, — сказала я. — Им нужна я. Живая. С печатью.

— И ключ, который ушел к вам, — сказал Аскольд.

— Кольца у меня нет.

— Но его след есть в вашей печати.

Я посмотрела на свою руку.

Серебряный знак под кожей был спокойным. Слишком спокойным для бумаги, где меня уже почти превратили в инструмент.

Аскольд взял лист у меня из пальцев.

— Этого не будет.

— Не обещайте так, будто можете закрыть весь мир ладонью.

— Не обещаю. Говорю, что буду делать.

— Вас отстранили.

— Да.

— Командование вам хотят вернуть через брак с другой женщиной.

— Не вернут.

— Потому что вы откажетесь?

— Потому что я уже отказался.

Я подняла глаза.

Он стоял рядом, раненый, без знака на груди, в заброшенной башне, где только что увидел собственную слепоту в чужой записи. И все равно в нем было не меньше силы, чем тогда, в первый вечер, когда он положил передо мной перо.

Только теперь эта сила не давила на меня.

Она стояла рядом.

— А если мой отказ тоже понадобится? — спросила Ладислава.

Аскольд повернулся к ней.

— Тогда скажете его вслух.

— Перед советом?

— Перед всеми, кто захочет слушать. И перед теми, кто не захочет.

Она кивнула.