— И занять мое место.

— Да.

Аскольд наконец заговорил:

— Ладислава.

Она вскинула подбородок.

— Не смотрите на меня так, будто вы вчера не думали о разводе. Вы сами почти сделали первый шаг. Я только стояла у двери, которую вы открыли.

Жестоко.

Но не полностью ложно.

Именно это сделало слова тяжелыми.

Аскольд ответил не сразу.

— Я открывал не ту дверь.

Ладислава побледнела.

Не сильно. Но это было первое настоящее попадание по ней.

— Вы встречались с Жариным, — сказала я, возвращая разговор туда, где были факты. — Он был жив, когда вы ушли?

— Да.

— Во сколько?

— Между вторым и третьим ночным звоном. Я не смотрела на часы. Был снег.

— Кто был с ним?

Она замолчала.

— Леди Морозная, — сказал Милорад от двери. — Сейчас каждое ваше молчание будет выглядеть как соучастие. Я говорю не для страха. Для правильного выбора.

Ладислава медленно села в кресло.

Это движение изменило ее. Пока она стояла, она держала оборону. Сев, впервые позволила увидеть усталость.

— Миронег Глебов, — сказала она. — Он пришел уже после меня. Я думала, как представитель канцелярии. Жарин занервничал, начал говорить, что договор был не таким. Что его подставили. Глебов сказал, что поздно бояться подписи, когда руки уже в соли.

— Дословно? — спросила я.

— Почти. Я запомнила, потому что фраза была мерзкая.

— Что дальше?

— Жарин потребовал гарантий. Сказал, что у него есть запись, где видно не только Дарину, но и момент, который Кленецкий вырезал. Глебов предложил ему молчать до утра. Потом сказал мне, что разговор закончен, и проводил к саням.

— Проводил?

— Да. У него скрипел сапог. Металлическая вставка после старой травмы. Это все знают в канцелярии.

Я посмотрела на Аскольда.

Фрол видел человека со скрипящим сапогом.

Жарин написал: “Глебов видел остаток”.

Светозар помнил человека без лица и вежливый голос.

— Глебов убил Жарина? — спросила я.

Ладислава сжала пальцы на подлокотнике.

— Я не видела убийства.

— Но думаете?

— Я думаю, что Глебов пришел туда не для разговора. Я поняла это в санях, когда уже уехала.

— И промолчали.

— Да.

Тишина стала неприятной.

Не той, в которой люди не знают, что сказать. А той, где ответ уже есть, и он дурно пахнет.

— Почему? — спросила я.

Ладислава посмотрела прямо.

— Потому что к утру вы должны были проиграть. А если бы вы проиграли, моя ночь у складов стала бы ненужной подробностью. Жарин был бы преступником, вы — убийцей или заговорщицей, Аскольд Ратмирович — временно ослепшим мужем, а я... я должна была стать решением.

— Решением для кого?

— Для совета. Для Морозных. Для тех, кто верит, что хорошая жена при сильном мужчине может закрыть трещину, если сама не задает лишних вопросов.

В этой фразе было слишком много отвращения к себе, чтобы считать ее только позой.

Я вдруг увидела перед собой не просто соперницу. Женщину, которую всю жизнь готовили быть красивой печатью на чужом договоре. Она научилась пользоваться этим. Почти гордилась. Но это не значило, что ей не больно.

Жалость была бы ошибкой.

Понимание — нет.

— Ключ у Морозной, — сказала я.

Ладислава замерла.

Аскольд оттолкнулся от подоконника.

— Что это значит?

Она молчала.

Теперь уже по-настоящему испуганно.

— Леди Морозная, — сказал Милорад. — Мы нашли эту строку в бумаге, спрятанной Жариным. Если вы сейчас решите, что выгоднее молчать, помните: мертвый уже заговорил за вас. И сделал это очень неаккуратно.

Ладислава встала.

Медленно. Словно каждое движение давалось через внутренний запрет. Потом подошла к дорожной шкатулке, открыла нижнее отделение и достала плоский футляр из белой кожи.

На его крышке был знак Морозных: острый кристалл внутри круга.

Она положила футляр на стол, но не открыла.

— Это не тот ключ, о котором думает Кленецкий.

— А о каком думает он? — спросила я.

— О малом ключе Ладожских. О кольце. Оно ушло из родовой комнаты до того, как канцелярия добралась до поместья. Кленецкий уверен, что Дарина спрятала его или передала Светозару. Он не понимает, что ключ мог уйти дальше.

Она посмотрела на меня.

Слишком внимательно.

— Вы знаете, что он ушел дальше? — спросила я.