Не потому, что я поверила записи. Нет. Но видеть лицо прежней Дарины, слышать ее голос, пусть обрезанный и чужим образом поставленный, было почти физически больно. Люди за столом видели женщину, похожую на меня. Они слышали ее слова. И большинству было проще поверить увиденному, чем разбирать, где запись начала лгать.

Я заставила себя не отвечать сразу.

Быстрая защита выглядела бы как испуг.

— Прошу повторить запись, — сказала я.

Кленецкий слегка поднял брови.

— Вы хотите увидеть собственную вину еще раз?

— Я хочу увидеть доказательство.

Княгиня Ольшанская кивнула.

— Повторить.

Кристалл вспыхнул снова.

На этот раз я не смотрела на лица.

Я смотрела на свет.

В родовой комнате на записи горели три свечи. Первая у окна, вторая на столе, третья возле родовой доски. Пламя у окна дрогнуло вправо, потом вернулось. У стола — почти не двигалось. Возле доски — на мгновение погасло и снова появилось, но никто за столом, кажется, не заметил.

Я заметила.

Потом звук.

Фраза Жарина: “Синие ящики должны уйти до рассвета”. Голос вошел слишком чисто. Без начала дыхания. Словно запись началась не с разговора, а с середины уже сказанной мысли.

Дальше Дарина: “Тогда подпись нужна сегодня”.

Слова были гладкие, но ее губы в первую долю секунды двигались иначе. Не “тогда”. Другое слово. Возможно, “нет” или “стой”.

Запись снова дошла до пера и погасла.

— Еще раз, — сказала я.

Кленецкий посмотрел на княгиню.

— Суд уже видел достаточно.

— Я не видела достаточно, — ответила Ольшанская. — Повторить.

На третьем повторе я смотрела на запястье прежней Дарины.

Печать вспыхнула, когда она подняла руку. Но рядом с ней не было серой полосы. Той самой, которая появилась после канцелярского вмешательства. Если встреча была за день до маяка, а удержание печати началось раньше или в те же дни, след должен был быть. Но, возможно, это ничего не доказывало. Видения прошлого могли быть старше. Запись могла быть с другого дня.

Значит, нужно было не предполагать, а связать.

Я подняла руку.

— В протокол: запись обрывается до момента подписи. Она не показывает, что Дарина ставит печать на приказ.

Кленецкий ответил спокойно:

— Она показывает намерение.

— Она показывает кусок разговора, вырванный из последовательности.

— Это ваше толкование.

— Нет. Это наблюдение.

Я встала.

Аскольд чуть повернулся ко мне, но не остановил.

— Прошу суд обратить внимание на три вещи. Первая: запись начинается с фразы Жарина без начала сцены. Мы не слышим, о чем говорили до нее. Вторая: в момент слов “тогда подпись нужна сегодня” движение губ Дарины не совпадает с первым звуком. Третья: пламя свечи у родовой доски исчезает на долю мгновения и появляется снова без изменения положения людей. Это не естественный сбой света. Это шов.

Белозар побледнел.

Кленецкий не изменился.

— Госпожа Воронец, вы теперь разбираетесь и в кристаллах памяти?

— Я разбираюсь в подделках. Они меняют материалы, но не привычки. Тот, кто режет запись, заботится о главной фразе и забывает о мелочах по краям.

— Вы строите защиту на свечах?

— Я строю вопрос на несоответствиях. Ответ должен дать хранитель кристаллов, а не вы.

Княгиня Ольшанская повернулась к канцелярскому писарю.

— Есть технический хранитель при записи?

Писарь замялся.

Кленецкий ответил вместо него:

— Кристалл заверен Высокой канцелярией.

— Я спросила не о печати, а о человеке, который может подтвердить целостность записи, — сказала княгиня.

Впервые я увидела, как Кленецкийу пришлось сделать паузу.

Короткую.

Но настоящую.

— Хранитель находится в центральном архиве. Его можно вызвать.

— Когда?

— В течение двух дней.

— А разводный суд вы созвали на рассвете, — сказал Милорад. — С доказательством, целостность которого прямо сейчас подтвердить некому.

Ладислава вмешалась мягко:

— Даже если запись неполна, ее смысл достаточно ясен. Госпожа Воронец была в комнате с Жариным и Светозаром. Речь шла о синих ящиках, подписи и допуске. Разве это не подтверждает, что она как минимум скрывала важные обстоятельства?

Я повернулась к ней.

— Подтверждает, что она пыталась остановить или понять то, что уже происходило.

— В записи она говорит о подписи.

— В записи она говорит фразу, начало которой обрезано. Вы слышали только то, что вам дали услышать.

— Очень удобно считать все против вас обрезанным.

— Еще удобнее показывать кусок и называть его целым.

Светозар вдруг дернулся на носилках.