Я вдохнула, и только тогда поняла, что почти не дышала.

— Ты знал? — спросила я тихо.

Он открыл глаза и указал на стену.

В камере, где его держали, на полу лежал осколок черной доски и кусок мела. Он попытался наклониться, но Радана удержала.

— Стоять вам нельзя. Писать можно, если рука слушается.

Тихон помог ему сесть на старый ящик у стены. Аскольд осмотрел камеру коротко, быстро, с тем вниманием, от которого не прятались мелочи. Буревой остался у двери и диктовал писарю, которого все же позвали ближе к проходу, общую картину: найден живой Светозар Ладожский, состояние тяжелое, на шее немотная печать, помещение заперто канцелярским слоем.

Ратибора к нам не пустили.

Он кричал издалека, что это нарушение.

Никто не слушал.

Светозар взял мел. Пальцы у него дрожали так сильно, что первая линия сорвалась. Он сжал зубы, попробовал еще раз.

На доске появились слова:

ЖАРИН. СИНИЕ ЯЩИКИ. КРАСНАЯ ОПИСЬ.

Потом он закашлялся без звука. Радана дала ему несколько капель из пузырька и жестом велела остановиться.

Он не послушался.

КЛЕНЕЦКИЙ ПОСЛЕ ПОЖАРА. НИЖНИЙ СКЛАД. ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦА.

Аскольд опустился рядом на одно колено.

— Человек без лица — это магия памяти?

Светозар кивнул.

Радана тихо сказала:

— Та же работа, что на Степане. Лицо стирали из восприятия.

— Можно восстановить? — спросила я.

— Иногда. Если есть якорь.

Светозар снова написал:

ГОЛОС ВЕЖЛИВЫЙ.

Я закрыла глаза на секунду.

Степан сказал то же самое.

Вежливый голос.

Кленецкий мог быть рядом сам. Или кто-то, кто говорил так же, потому что служил ему слишком долго.

Светозар стер часть доски рукавом и написал новое:

ДАРА СКАЗАЛА ЕСЛИ ДРУГАЯ ПРИДЕТ ВЕРИТЬ ЕЙ.

Рука остановилась.

Он посмотрел на меня.

Я села перед ним на каменный пол, потому что ноги больше не хотели держать. Рука сама потянулась к его пальцам. На этот раз я спросила взглядом, и он кивнул.

Его ладонь была холодной, худой, но живой.

— Она спасла меня, — сказала я. — И тебя, если мы успеем.

Светозар сжал мои пальцы.

Слабо.

Но ответ был.

Аскольд не вмешивался. Он стоял рядом, и я чувствовала его взгляд, но сейчас он не пытался занять место между мной и прошлым этой семьи.

За это тоже хотелось быть благодарной.

Позже.

Не сейчас.

Радана закончила осмотр и сказала:

— Его нельзя тащить быстро. Печать на горле связана с замком хода. Если тот, кто ставил, начнет закрывать верхний слой, у Светозара может остановиться дыхание.

— Как снять? — спросил Аскольд.

— Здесь — никак. Нужны мои инструменты, тепло, время и тишина. Хотя последнее у нас, как обычно, роскошь.

В этот момент по коридору прокатился низкий звук.

Не удар. Не треск.

Словно где-то выше сдвинулась тяжелая каменная плита.

Светозар резко поднял голову. В глазах появился ужас.

Он написал одним движением, почти ломая мел:

ЗАКРЫВАЮТ.

Аскольд уже был у двери.

— Тихон!

— Слышу. Верхний проход.

Сверху донесся крик одного из стражников. Потом металлический звон. Потом глухой удар, от которого по потолку камеры прошла тонкая ледяная пыль.

Радана выругалась.

— Если они опустят главную заслонку, мы останемся под берегом.

— Есть второй выход? — спросил Аскольд у Светозара.

Тот резко закивал и показал на костяную пластину в моей руке.

Я посмотрела на зарубки.

Светились уже не все. Только одна, самая нижняя. Она указывала не назад, а в сторону каменной стены за ящиком, на котором сидел Светозар.

— Там?

Он кивнул.

— Старый заваленный ход? — спросил Буревой.

Светозар написал:

ОТЕЦ. ЛЕД.

Евсей говорил: второй выход завалили после детской вылазки. Но если Яромир Ладожский учил детей слушать лед, он мог оставить ход не открытым, а скрытым. Для тех, кто знает, куда слушать.

Аскольд подошел к стене и ударил по камню рукоятью ножа. Звук был глухой.

— Сплошная.

— Нет, — сказала я.

Я встала, хотя Радана сразу посмотрела так, будто готова была опять посадить меня силой.

— Лед слушают не там, где камень громче, — сказала я медленно.

Это были не мои слова.

Память Яромира Ладожского звучала в теле, как старый урок.