Он посветил вниз. Перед его рукой действительно чернел разлом, почти скрытый тонкой ледяной коркой. Еще шаг — и он провалился бы по грудь, а возможно, ушел под плиту.

— Хорошо заметили, госпожа.

— Не я. Пластина.

— Все равно хорошо.

Мы свернули в боковой лаз. Он оказался еще ниже. Светозар задыхался все тяжелее, и Радана наконец дала ему сонные капли, несмотря на его слабый протест. Так было лучше. Живого свидетеля нельзя было сохранить на одной упрямой воле.

Через несколько минут впереди появился серый свет.

Не выход на улицу. Узкая решетка в камне, за которой был снег и вечернее небо. Старый заваленный выход. Его действительно закрыли много лет назад: камни снаружи держались плотно, но между ними оставалась щель для воздуха.

Тихон попробовал толкнуть.

— Не идет.

Аскольд добрался до нас, тяжело дыша. На лице выступила испарина, хотя в проходе было холодно.

— Отойдите.

— Нет, — сказала Радана. — Огнем нельзя. Над нами лед и старые камни.

— Не огнем. Плечом.

— У вас плечо ранено.

— Другое.

Буревой где-то позади пробормотал:

— У драконов, видимо, запасные плечи, как запасные рукавицы.

— Молчите, князь, — сказала Радана.

— Я свидетельствую глупость.

Пока они спорили, я смотрела на решетку. Что-то в ней было неправильным. Камни снаружи сложены не как завал, а как крышка. Не чтобы навсегда закрыть. Чтобы открыть изнутри, если знаешь порядок.

На одном камне была едва видная буква.

Д.

Я достала детскую заколку и провела синим камнем по краю решетки. Ладожская печать на запястье ответила слабым теплом.

— Не надо плечом, — сказала я. — Здесь замок.

Аскольд застыл.

— Где?

— Не металлический. Памятный.

Я нажала на камень с буквой Д, потом на соседний, где под льдом проявилась кривая буква С.

Дарина.

Светозар.

Два детских знака на тайном выходе, который отец якобы завалил после их вылазки. Нет. Он оставил им путь. Возможно, в воспитательных целях. Возможно, потому что северные люди не закрывают запасные выходы полностью, даже если сердятся на детей.

Камни сдвинулись.

Тихон помог изнутри, и наружу хлынул холодный вечерний воздух.

Мы выбрались под обрывом, ниже старой сушильни, почти у самой кромки озера. Снег стал синим от сумерек. Небо темнело. До ночи оставалось совсем мало.

Светозара вынесли на плаще.

Он был без сознания, но дышал.

Радана сразу опустилась рядом с ним, проверяя печать на горле. Я стояла на коленях в снегу, прижимая к груди костяную пластину и заколку, и не могла заставить себя подняться.

Аскольд выбрался последним.

Он вышел из прохода, поставил ладонь на камень, и тот медленно встал обратно на место. Не полностью, но достаточно, чтобы скрыть лаз от случайного взгляда. Потом он пошатнулся.

Я оказалась рядом раньше, чем подумала.

Подставила плечо под его левую руку.

Он оперся не сразу. Сначала попытался удержаться сам. Потом, видимо, вспомнил наш разговор и позволил мне принять часть веса.

— Вы тяжелый, — сказала я.

— Дракон.

— Плохое оправдание.

— Другого нет.

Я хотела ответить, но увидела кровь на его повязке. Темную, свежую. И все резкие слова ушли.

— Садитесь.

— Сейчас...

— Не приказывайте мне жить, если сами не умеете садиться по просьбе.

Он посмотрел на меня.

И сел на ближайший камень.

Без спора.

Мир на секунду стал странно тише.

Радана, не поднимая головы от Светозара, сказала:

— Я бы заплакала от счастья, но занята.

Буревой выбрался следом, отряхнул снег с бороды и тяжело сел прямо на землю.

— Кто-нибудь запишите: князь Буревой свидетельствует, что Ладожские дети были умнее половины совета. Оставили выход, когда взрослые думали, что его закрыли.

Тихон уже отправил стражника к сушильне за санями и людьми. Второй проверял склон. Через несколько минут сверху донеслись голоса. Евсей, два воронцовских стражника и даже перепуганный Ратибор спускались к нам по узкой тропе.

Ратибор увидел Светозара и замер.

На его лице впервые не было ни раздражения, ни чиновничьей сухости.

Только страх.

— Он жив, — сказал он.

— Запишите, — ответила я.

Он сглотнул.

— Это меняет дело.

— Нет, — сказала я. — Это возвращает в дело человека, которого из него вычеркнули.